Главная / Новости /Журнал Байкал / Очерк и публицистика. Владимир КОРНАКОВ. Память. Документальный рассказ

Очерк и публицистика. Владимир КОРНАКОВ. Память. Документальный рассказ

25-02-2013

Корнаков Владимир Васильевич родился в 1920 году. Народный писатель Бурятии, член Союза писателей России. Автор романов «В гольцах светает», «Красные березы», «Дикое Поле», повести «Шатун».



Сверстникам – детям военного лихолетья,

матерям посвящается

Это случилось в Москве, в Третьяковской галерее, куда я зашел, как всякий провинциал, соприкоснуться с великим искусством, о коем, по правде говоря, имел самое отдаленное представление. А время было, надо сказать, особое, позже поименованное «хрущевской оттепелью». Итак – Третьяковка, собрание мировых шедевров. В самом начале осмотра меня поразила двухсаженная картина, слепящая яркостью красок. Она изображала футбольную команду в полном составе. Этакие тщательно выписанные «добры молодцы» в расшитых майках гордо стояли вокруг мяча. Это выглядело нелепо, как мне казалось, чуждо такой сокровищнице – ну, прямо куст репейника посреди цветов. Аляповатая поделка среди образцов подлинного искусства.

В немалом расстройстве я ходил по выставочным залам, и вдруг словно молния вспыхнула перед глазами и гром оглушил. Передо мной оказалась картина, писанная тусклыми красками: часть комнатки, столик, за ним, положив натруженные руки на шероховатую поверхность, на табуретке сидит женщина. Сбоку на стене в картонной рамке фотография молодого мужчины в гимнастерке и пилотке со звездой. Кто он? Муж, сын?.. Взгляд женщины устремлен на окно, за которым виден белый купол церкви с тускло мерцающим крестом. Изможденное лицо в профиль, напряженные руки, поза – все существо выражает мольбу и страдание, надежду и отчаяние…

Минули десятилетия, изменился мир, а картина стоит перед глазами, преследует день и ночь, воскрешает то, что хотелось забыть, вычеркнуть из жизни. Но нет! Память живет, ведет, тащит в таежную глушь, в лихолетье войны, в детство, словно в кошмарный сон…

Кедровка. Навряд ли в великой Витимской тайге отыщется место более сумрачное, неприветливое. Поднебесные хребты, скалы, гольцы, укрытые вечными снегами. В зиму солнце зависает над этим горотворением, едва освещая тесную долину у слияния стремительной речонки Кедровки с более спокойной рекой Тулдунь, впадающей в Витим. Здесь и приютился поселок старателей из пяти десятков изб и бараков, школы, продуктовой лавки со складом, конного двора…

В давние времена пришли сюда, сплыли по Витиму фартовые люди в поиске золотых россыпей, честь открытия которых, как свидетельствует история, принадлежит глухарю. На Витимской косе, намытой притоком Тулдунь вкупе с горной Кедровкой, охотник подстрелил эту древнюю таежную птицу, а в зобу оказался клад – золотые крупицы, склеванные вместе с галькой, которая способствует перетиранию грубой лесной пищи.

Так была открыта золотоносная провинция МОК – Многообещающая коса, прогремевшая на всю Витимскую тайгу. Сперва золото брали без особого труда – собирали верховое, выносное. Затем поднимались вверх по Тулдуни – копали ямы, били шурфы. Так добрались до ее притока Кедровки, главного поставщика россыпей.

За многие годы старательских работ берега и русла были загромождены насыпью промытых песков, пустой породы, так что крайние дворы и избы, казалось, ограждены земляным валом. Было ясно – часть поселка надо переносить к горе и на ее склоны. Однако осуществить это не представлялось возможным. План золотодобычи был жесткий, невыполнение расценивалось как вредительство, по крайней мере, саботаж. Проблему помогло решить стихийное бедствие – небывалое наводнение, что обрушилось на витимскую тайгу в мае тридцать восьмого года. Обилие талых вод, дожди переполнили реки, речки, ключи. Для старателей поселка это стало подлинным бедствием, горем горьким. Многие избы затопило, некоторые разнесло по бревнышку или целиком унесло в Витим. Залило добычные ямы и шурфы, размыло, рассеело добытые за зиму золотоносные пески, приготовленные к промывке…

Едва справились с бедой, грянула другая, более страшная – война. По всей стране началась мобилизация. Старателей пока не затронули, оставили до особого распоряжения, предоставив возможность окончить промывочные работы. Близко к осени забрали почти всех мужиков. Остались единицы по состоянию здоровья или служебной необходимости – как начальник прииска и уполномоченный НКВД Семен Плахин, бывший красный партизан. Но золото добывать надо было, плана не отменили.

В ряды старателей встали старики и подростки. Организовали бригаду из женщин, знакомых с приискательским делом. Главой выбрали Федосью Загрядскую, последнее время рука об руку работавшую с мужем Василием, ушедшим на фронт.

Федосья, мать троих детей, девчонок пяти и трех годков, восьмилетнего сына, по имени Николка, женщина строгого нрава и крепкой стати, чернявая, с пышной косой, выросшая в крестьянской семье и приноровленная ко всякому труду, без ропота впряглась в лямку. Работа была, мало сказать, тяжелая: оттаивая землю, кайлили, выкидывали пустую породу, выбирали пески, тачками или конными таратайками отвозили на полигон, к промывательному прибору. И так каждый божий день, при обжигающем морозе, в худой латаной одежке.

Уполномоченный Семен Плахин подбадривал:

– Крепитесь, бабоньки, каждый грамм, добытый вами, – пуля по врагу. Бей не жалей! Вашим мужикам будет легче. – И нередко сам брал в руки кайло ли лопату, впрягался в тачку.

Надо сказать, жизнь на прииске всегда была нелегкой, но такого испытать не доводилось. Однако «бабоньки» не ныли, стиснув зубы, сжав волю в кулак, несли свой тяжкий крест. Много труднее приходилось бригадиру Федосье. Придя домой, доила корову-кормилицу с ласковым именем Дочка, затем, скудно поужинав при тусклом свете лампы, вела свою бухгалтерию – записывала количество вывезенных песков, отмечая откуда, из какой ямы или шурфа были подняты, чтобы при промывке оценить золотоносность каждой. Для домашних дел, как и по уходу за детьми, не хватало ни сил, ни времени. Все работы и хлопоты по дому и хозяйству легли на плечи Николки. Он кормил – поил корову, чистил стайку, готовил дрова, бегал в лавку, получал хлеб по карточкам, готовил еду для сестренок, приучал их к чистоте и порядку, кроме этого, ходил в школу, хотя не каждый день. Находились и другие дела. Пробовали с дружком – одногодкой Петрушкой ставить петли на зайцев в прибрежных тальниках, но без толку – зайки обегали ловушки или их сбивали собаки. Зато в летнюю пору и по осени «промысел» был успешным. Собирали лук, грибы, ягоды, добывали орехи, ловили рыбешку. На речке и приключилось такое, что заставило пережить и страх, и отчаяние.

Это случилось в конце мая. Николка шел из лавки с хлебом, когда навстречу выскочил Петрушка – весь такой радостный, проговорил скоро:

– Рыба в Кедровке. Навалом. Бежим!

Весть подхлестнула Николку. Забежал в избу, сунул хлеб в коробку, крикнул сестренкам:

– Я на речку. Рыба!

Схватил котелок и был таков.

Кедровка только освободилась ото льда. Вода спала, была чистой-чистой, прозрачной: каждый камешек виднелся. Пронырливой стайкой пробегали гольяшки, проблескивал харюзок, спеша в верховья на икромет. Эти рыбы не представляли интереса: первые слишком мелкие, вторых не поймать голыми руками. Предметом ловли был пескарь – усатый, схожий с налимом видом и повадками, только малый размером. Спокойная рыбка. Сунет голову под камень да стоит себе, даже хвостом не шевельнет – затаился. Бери его рукой да в котелок, он и там не трепыхнется.

Не впервой была такая рыбалка, но азарт завладел всей душой, да и тощий живот давал о себе знать. Быстренько скинули ичиги, подсучили рукава и гачи штанов, и тут Николка спохватился: забыл оставить хлебные карточки дома! Ведь намокнут. Дружок уже полез в речку, когда он, сунув карточки под камень на берегу, последовал за ним.

Рыбалка получилась удачной. Пробродив по речке вверх и вниз с час, изрядно поморозив руки и ноги, наловили по полному котелку пескарей. Такого улова не бывало!

Озябший Николка чувствовал себя вполне счастливым, видя обрадованных сестренок. Надо отметить, девчонки были на редкость непохожими обличьем да и характером, поведением отличались. Старшая Валя – чернявая, большеглазая с аккуратно заплетенной косой, как две капли походила на мать. Строгая, деловитая, она без лишних разговоров принялась растапливать печку. Зато младшая Женя – беленькая с задорно торчащими золотистыми косками, вела себя как любопытная лесная птичка сойка: рассматривала рыбок, перебирала, старалась пересчитать, сбивалась, начинала снова. Лицом да и норовом, считала мать, как и Николаша, вылилась в отца…

Почистив рыбок, Николка сварил кастрюлю ухи, добавив горстку сушеного картофеля, что порой выдавали в качестве дополнительного пайка, заправил полевым, также сушеным лучком, налил по миске сестренкам, отрезал по ломтику хлебца, и тут будто иглой кольнуло в самое сердце: карточки!..

До вечера метался по берегу, отыскивая заветный камень, но их было великое множество – одинаковых, гладких, усеявших берег. Вернулся домой в тоске и отчаянье. Наказал сестренкам сказать матери, что ушел на рыбалку с ночевкой, крадком забрался на вышку избы, где часто спал в летние ночи. Да, он боялся встречи с матерью. Но страшился не побоев, такого не бывало. Боялся своего позора. Ведь он, Николаша, был опорой, надеждой матери, семьи в этой тяжелой жизни, и вот – на тебе, такая поруха. Он подвел всех, обрек на голодуху до конца месяца, на целых десять дней. Четыре карточки: рабочая – восемьсот граммов, три детские по триста. Кило семьсот, десять дней – семнадцать килограммов хлеба, которые уже нельзя получить: карточки по утере не возобновлялись. Таков был жесткий закон, так было написано на них…

Сжавшись в комок, Николка сидел в холодной сырой тьме. Горькие мысли терзали душу: оплошал, опростоволосился Николаша, подвел всех… Он слышал, как в сумерках пришла мать с работы, подоила корову с подсветкой лампы, ушла в избу. Что происходило в избе, также слышалось и виделось, потому что было хорошо известно, привычно. Вот мать процедила молоко, налила по стакану дочкам. Вот сели за стол. Разговаривают. Может, хвалят Николашу за уху… жалеют, что на ночь убежал на речку, ведь ночи еще студеные… А он вот, сидит, будто мышонок в норке, трясется. Хочет спрятаться от самого себя. Трусишка…

Является желание слезть с вышки, идти в избу, быть вместе с родными… Вдруг наваливается кашель. Он старается заглушить его, кутает голову одеялом, но бесполезно. В избе услышали, раздался вскрик Жени:

– Там Коля! Он. Видела – залезал на вышку. Забыла…

То было трудное испытание – предстать перед усталой, измотанной матерью, признать тяжкую вину.

– Что же ты наделал, Николаша, – лишь сказала она и расплакалась, что случилось впервые.

– Я найду, – хрипло произнес Николка. – Найду.

И нашел. Полдня ползал по берегу, переворачивая камни подряд, и отыскал.

Заканчивалась третья военная зима. Фронт отодвигался все дальше на запад. От отца приходили редкие письма. В коротких строках он сообщал: бьем, гоним фашистов с родной земли без продыху, наказывал ближе к весне перебираться к родителям, в Баргузин. Баргузин – старинное село близ Байкала, основанное в середине семнадцатого века, именовалось городом, слывшем «столицей» Витимской золотопромышленной тайги. Наказ отца совпадал с желанием матери. Жизнь на прииске, куда горячий отчаянный муженек утартал любимую женушку сразу после свадьбы, становилась все труднее. Добыча золота падала, несмотря на то, что старательские бригады пополнились эвакуированными с запада. Причина была одна: пески, что брали с помощью кайла и лопаты, вырабатывались. Надо было врезаться в речные русла, в глубинные донные отложения, пробивать шахты. Для того требовались техника и специалисты, о чем можно было только мечтать. Поэтому выезд в «жилуху» к родителям, после десятка лет, прожитых в таежной глуши, в сотнях верст от центрального приискового поселения, представлялся наилучшим выходом. Тогда по получении письма с отцовским наказом мать договорилась с хорошо знакомым почтовиком Василием Постниковым, который наезжал в Кедровку из Цыпикана дважды в месяц, в феврале нанять подводу для вывоза семьи.

И вот этот февральский день, что круто повернул судьбу Николки – отрока по десятому году, успешно, как говорили, прошедшего два класса и третий коридор, настал. Постников привел гнедого коня, впряженного в добрую, емкую кошеву, привез письмо отца.

– Последняя весточка, Феня, – сказал с хрипотцой, уловив испуг в ее глазах, поспешно добавил: – По этому адресу. Ладно. Я отведу коней на конный двор. Зайду к начальству.

Василий был крепким мужиком лет под пятьдесят, дубленый морозами и каленый зноем, что называется, но выглядел растерянным, словно таил что-то в душе, и левая щека была припухшей.

Поздним вечером Постников пришел на ночлег хмурый. Кинул походную сумку у двери, достал банку тушенки и сухари. За столом ничего не ел, пил чай с молоком, прижимая руку к опухшей щеке.

– Ноет зараза. Нет спасу, – проговорил с трудом. – В Цыпикане вырвали больной зуб. Советовали полежать. Да где там – служба. Поехал, застудил, видно.

– Надо бы прогреть. Сделать компресс, – участливо посоветовала Федосья.

– На ночь приладим. Есть чекушка спирта, на всякий случай, – согласился Василий. – Ладно. У нас один день на сборы. Но, чо пишет наш солдат?

Федосья подавила вздох.

– Воюет. Пишет, малость зацепило под Сталинградом. Недельку побыл в госпитале. Встретил земляка эвенка Семириконова из Россошино. Его комиссовали, едет домой. С ним отправил письмо. Довезет до райцентра Багдарина, там отдаст на почту.

– Когда оно писано? Число какое? – быстро спросил Василий. Он как-то оживился, даже руку от щеки отнял.

– Двадцатого января.

– Двадцатое, январь. Сегодня пятнадцатое февраля. И месяца не прошло. Скоро. Так… – Он хотел еще сказать что-то, видимо важное, но снова схватился за щеку:

– Ноет. Будь она неладна. Надо сладить компресс…

Прогревание не помогло. Щека распухла, обрела зловещий лиловый цвет. Стало ясно – больницы не избежать, но до нее еще надо добраться…

Выехали пасмурным утром в таком порядке: впереди Постников в почтовой кошевке, загруженной опечатанными сумами, за ним Никола на санях-розвальнях с запасом сена и житейским скарбом да с коровой напотягу, следом подвода матери с дочками. Двигались медленно, коровьим шагом. Сперва ехали рекой, затем тайгой, снегами, от зимовья к зимовью. Постникову становилось все хуже. К концу недели он уже не мог сидеть и держать вожжи. Лежал, закутанный в тулуп. Никола, заняв место кучера, слышал его прерывистое со стоном дыхание, видел судорожно вздрагивающее тело, и эта мучительная дрожь передавалась ему. Он прикрывал голову воротником шубейки, шептал:

– Ничо. Скоро зимовье. Скоро, – хотя не знал, где оно есть. Но солнце клонилось к закату, и лошадка, прядая ушами, ускоряла шаг, и ее приходилось придерживать, догадывался – зимовье не далеко. И тут к беде на пути случилось неожиданное препятствие: от ручья разлилась наледь сажени в три, мутная водица мелко растекалась по мутному льду. Для коней это не было помехой, а вот корове не пройти – поскользнется, переломает ноги. Обойти разлив нельзя. Оставался один выход: ночевать, настелить гать из хвороста, мороз скует ее, превратит в мосток. Но о ночлеге не приходилось даже думать: больной дядя Вася да и девчонки.

– Я останусь, – заявил Никола и для убедительности добавил: – Дело знаю. Отец научил, когда ездили за дровами.

– Как же я оставлю тебя одного, – мать испытующе глядела на него. – Может, отвезу их на зимовье и вернусь?

Никола упрямо мотнул головой.

– Не боись. Не маленький. Делов-то – накидать хворосту да заночевать. И не один я. Со мной вон корова да коняга. Ехай спокойно. Поутру буду.

Он действовал решительно. Отвел свою подводу к лесу, освободив дорогу. Скинув шубейку, взялся за лопату. Раскидал слежавшийся под деревом снег, расчистил до травы, привел корову, привязал, хотя она и не собиралась убегать, сейчас же легла, тяжело вздохнув. Устала за неделю, молока стала давать мало – раз в сутки по утрам. Приготовив место для коня, развел костерок, но не присел. Принялся собирать хворост, ломать ерник и гатить наледь. Выстлав подобие мостка, утолок плотно. Облегченно вздохнув, поправил костер, но опять же не присел возле приветливого огонька, оставались еще дела. Накинув шубейку, кружкой набрал ведро воды из наледи, поставил к костерку подогреться, чтобы позже напоить корову, а после лошадь, дать им сенца…

Совсем стемнело, звезды усыпали небо – большие, яркие, обещая крепкий морозец, когда Никола закончил все дела. Поужинав оставленными матерью парой сухарей и полубутылкой молока, сидел у костра, сушил отсыревшие портянки и ичиги. Тайга молчала, словно затаившись в сторожком ожидании: не бякнет таежный козел-гуран, не протрубит изюбр, не просверестит рябчик, не взвоет волк. Так бывает с приближением весны, когда звери готовятся к появлению потомства, птицы – к брачным играм, гнездованию и высиживанию птенцов…

Тишина. Лишь тихонько разговаривает костерок да потрескивает, схваченная ледком наледь. Этот легкий звук оживляет в памяти леденящую душу картину.

Это случилось три года назад, перед войной, в такую же пору. У отца был любимый конь по кличке Савраска. Горячий, резвый, прямо как в поговорке «Савраска без узды». Поехали за дровами для старательских пожогов. Дорога шла горой, по краю каменистого обрыва. Круто сворачивала в лесной сушняк. На этом месте, на извороте, к несчастью, накипела наледь, припорошенная снежком. Порожняком прошли без помех. Когда шли обратно с возом, сани занесло, бросило в раскат. Савраску оглоблями сшибло с ног, прижало ко льду, хомут душил его. Отец схватил топор, обрубил гужи и чересседельник. Освобожденный от упряжки, горячий коняга резво вскочил на ноги, но поскользнулся и полетел с кручи. Донеслось глухое, похожее на стон ржание. Сбежали вниз. Савраска лежал среди камней, побитый, со сломанными ногами. Он приподнял голову, поглядел так печально, что показалось, в глазах его стояли слезы. Отец опустился перед ним на колени, прижался щекой к храпу, встал, вытащил из кармана тряпицу, заменяющую платок, накрыл ею глаза бедняги, взял топор, бросил хмуро:

– Уйди, Никола!

Эта картина засела в памяти, преследовала как укор, хотя мать сказала:

– Отец поступил милосердно, и сделать ему это было нелегко. Саврасый был его любимцем…

Остались в памяти и другие лихие события в короткой жизни. Вот, например, наводнение. Вода пришла валом. Залила нижнюю часть поселка и остановилась. Жильцы схватывали пожитки в затопленных избах и бродом выносили на пригорок. Все, кто мог, помогали им. В этой всеобщей суматохе с криками и проклятиями у ребятни были свои дела и интересы. Они толклись у воды, от макушки до пят захваченные небывалым зрелищем. Мимо плыла собачья будка. На ней сидел петух. Такой расписной, с распушенным хвостом и приподнятыми крыльями, будто бы собрался прокукарекать на прощание.

– Спасать надо! – крикнул Николка, готовый кинуться на подмогу. В тот же миг будка попала в водоворот, перевернулась, и петушок исчез.

Спасти петуха не довелось. Но тут объявился щенок. Намокший, обессиленный кутенок бил лапками, стараясь прибиться к земле, но не мог. Николка нагнулся, протянул руки, намериваясь подхватить его, и бултыхнулся в воду. Ушел с головой, вынырнул, поймал щенка за загривок левой рукой, поднял над водой, правой стал подгребать к берегу. Держаться на воде он умел, и неплохо для своих пяти годков. Но с живым грузом одной рукой одолеть течь было невмочь. Николка стал выдыхаться, пускать пузыри, когда дружок Петрушка догадался протянуть ему палку. Уцепился правой рукой, и ребята общими силами вытащили его вместе со щенком.

У щенка тут же объявился хозяин – трехлетний внук бабки Натальи, что слыла в поселке набожной, мудрой. Она перекрестила Николку, помянув ангела-хранителя, который и впредь будет простирать спасительные крыла над добрым, смелым мальчиком. И дома отметили это событие: мать побранила, отец похвалил…

Время тянулось мучительно медленно. Морозец похаживал вокруг костерка, прихватывал подтаявший снег, студил дыхание коровы, оседающее инеем на ветках дерева. На душе было неуютно, сидеть без всякого дела тоскливо. Не то, что на речке. Там, насторожив удочки, в азарте ждешь – вот сейчас всплеснет попавшая на крючок рыбка. А тут скука и тишина, девать себя некуда. Животина спокойна: одна лежит, мусолит свою жвачку, другой стоит, хрумкает сено.

Николка, встал, подцепил кусок бересты на сучок, поджег, подошел к наледи, оглядел настил, опробовал ногой: все ладно, мороз делает свою работу. Можно укладываться спать. Забрался на подводу, устроился на сене, огляделся, хотя и с небольшой, но все же высоты. Вот горбушка луны высунулась из-за хребтов, бледно осветила тайгу. Горы, показалось, приблизились. Особенно ясно обозначилась одна – с округлой макушкой, напоминая плешь с жидкой растительностью. Ничего интересного, можно закрыть глаза и задремать. Но произошло неожиданное, нечто необыкновенное, таинственное – на макушке, на проплешине, будто вспорхнул рой белых бабочек, замельтешил, закружился.

– Бабочки среди снега? – пробормотал Николка, невольно поеживаясь. – Сказка.

Сами собой припомнились обрывки легенд, рассказов о прошлом витимской тайги. Здесь, в этих местах кочевали тунгусские племена – орочоны-оленеводы. В каждом роду имелись шаманы. Они повелевали духами, через них общались с таежными богами. Власть над народом имели большую, жили и помирали в почете. Их хоронили на высоких местах, на сопках. И если шаман был добрым, не делал зла, то порой духи навещали его, водили свои колдовские хороводы…

– Духи, бабочки, – пробормотал Николка, засыпая. Он не знал, что таинственное видение объясняется просто: белые северные куропатки затевали свои брачные игры…

Утром, на первом свету, Николка без помех перевел корову по настилу, затем коня и с восходом солнца был на зимовье.

Зимовье стояло в угожем месте – речка, широкая, обильная травами долина, леса, богатые ягодниками. Здесь многие годы хозяйствовали Мальцевы – Егор и Агриппина. Жили крепкой, работящей семьей: держали коров, коней, заготавливали сено, выращивали картофель, овощи. По сути это было не ямщицкое зимовье, поскольку обозы ходили только до Цыпикана, все же необходимое на нижние прииски, Кедровку в том числе, доставлялось сплавом по Витиму, а своего рода подсобное хозяйство золотопродснаба. По договору Мальцевы поставляли сельхозпродукцию, взамен получали материю, муку, инвентарь…

Теперь Мальцевы остались одни. Оба сына были на фронте, от хозяйства остались лошадка да коровенка. И самое зимовье – большой барак, разделенный на две половины, заезжую и хозяйскую – обветшало. Заезжка пустовала. Почтовика Постникова обычно устраивали на хозяйской половине. Теперь же он лежал в заезжке. Наотрез отказался от гостеприимства Мальцевых, также от предложения Федосьи отвезти в больницу – тут налегке до Цыпикана день ходу. Сказал, с трудом шевеля языком: «Отлежусь, утре поедем». Он никого не хотел утруждать, пугать своим видом и стенаниями, при появлении Николы Постников пытался улыбнуться, но получилась страдальческая гримаса:

– Молодец, парень.

Никола опустил голову: невмоготу было смотреть на его лицо – зловеще синюшного цвета.

– Ничо. Я буду с тобой, дядя Вася. Только немного посплю.

Сколько прошло времени в мучительной дреме, Николка не знал. Очнулся от голоса матери. Она снова уговаривала Василия ехать в больницу, но он стоял на своем.

– Утре, Феня. Поедем все вместе… Разведи мне спирта полстакана. Причаститься надо. Поможет…

С трудом, в три приема проглотив спирт из руки матери, с хрипом отдышался.

– Слышь, Феня. Возьмешь мой наган. Всяко может быть. Стрелять ты способна – дочь охотника. – Постников помолчал, будто собираясь с силами и духом. – Еще. Хотел отдать тебе в Цыпикане, но… Тут в полевой сумке тебе казеный конверт. Ты не верь… Ошибка. Письмо послано после. Не верь…

Мать достала темный конверт – похоронка! Сдавленно вскрикнула, словно обеспамятев, кинулась в двери.

– Ошибка. Письмо послано после. Ошибка, письмо послано после, – как заклинание проговорил Постников. – Иди, успокой мать. Иди, парень…

Мать сидела на лавке у зимовья, на холоде, плакала, шептала:

– Пропал без вести. Под Сталинградом. Пропал…

Никола сел рядом, взял злополучный конверт из ее рук, проговорил, стараясь быть убедительным:

– Вон какой залосканый. Шел долго. Дядя Вася правду сказал: письмо отец послал позже. Не пропал он, просто потерялся. Так бывает. Ушел охотник в тайгу и потерялся. Все думают: сгиб, а он приходит. А на войне потеряться вовсе просто. Отца поранило, попал в госпиталь…

Никола говорил и сам начинал верить, что именно так и было на самом деле. Однако до матери его слова не доходили, вроде не слышала их, хотя плакать перестала. Сидела, будто застывшая. Не ворохнулась, когда Никола сказал: «Пошли в избу, мама. Холодно». Хорошо, что подвернулся дед Егор, шедший от скотного двора, без слов взял ее за руку, завел в избу. Тут баба Груня пришла на помощь, поняв все, отвела в свою комнатку, где в переднем углу на полке стоял киот с поблекшими от времени иконами Христа Спасителя и Пресвятой Матери-Богородицы, перекрестилась перед образами, произнесла мягко, напевно, что очень шло к ее светлому лицу с кроткими серыми глазами:

– Твое имя, доченька, редкое, заветное. Федосья означает данная Богом, Богоданная. Нести его надо с верой в душе и молитвою на устах к господу спасителю нашему, уповая на его милость…

Немалое время пробыла мать в комнатке бабы Груни, вышла успокоенная, с прибранной косой. Видно, в душе ее зародилась надежда…

А тут случилось новое несчастье – помер Постников. Под утро. Никола услышал глухой тяжелый стук, словно что-то свалилось на пол. Вскочил, в сумраке разглядел пустой топчан, а рядом темную груду.

– Дядя Вася?! Я счас, мигом, – пробормотал, еще не сознавая, что все кончено.

Когда прибежали мать и хозяева, засветили лампу, оставалось лишь поднять тело, расправить сведенные в судороге руки, исполнить печальный обряд – обмыть. Но дед Егор остерег:

– Не трогать. Власти будут дознаваться, что и почему. Человек ответственный. Будет морока…

Поступили просто. Завернули с головой в тулуп, полусидя, устроили в кошеву, привязали ремнями. Никола еще два дня ехал с дядей Васей, теперь уже спокойным, недвижимым. А самого его одолевали кошмарные мысли и видения. Почему-то перед глазами возникал Савраска – резвый, горячий. Но вот он падает с кручи. Падает… Падает… Никола трясет головой, бормочет:

– Нечо, дядя Вася. Скоро привезу тебя домой. Там все сладят как надо… Ничо. Бог милостив…

В Цыпикан приехали близко к вечеру. Остановились на постоялом дворе. Мать сразу же отправилась в отдел НКВД, повезла покойника и его поклажу. Тут и началась «морока». Ее задержали, «изъяли наган», допросили, дотошно проверили сумы. К Мальцевым снарядили нарочного, труп отправили на экспертизу.

Трое суток мать находилась в роли подозреваемой, сидела в КПЗ. Наконец все прояснилось. Нарочный привез письменное подтверждение Мальцевых о кончине Постникова, экспертиза выдала заключение: смерть наступила вследствие заражения крови…

Мать отпустили, даже поблагодарили за сохранность государственного груза. А на следующий день пришел обоз из Баргузина с товаром. В обратный путь он отправлялся порожняком, поэтому ямщики-земляки без слов забрали семейство, а корову связали и погрузили на сани с подстилкой сена.

Дальнейший путь, хотя и длинный, оказался легким. Спустя месяц с небольшим со дня отъезда из Кедровки, произошла встреча в гостеприимном доме отца матери, деда Иннокентия Молчанова…

В этом рассказе нет вымысла. Все до строки, как говорится, «имеет место быть». Я описал некоторые эпизоды из детства земляка Николая Загрядского – известного специалиста охотничьего хозяйства, знатока тайги, детства, схожего с моим и, наверно, многих сверстников… Это обстоятельство, еще охотничья страсть, тяга к таежным приключениям сблизили нас, сдружили на многие годы. В его бытность директором Багдаринского госпромхоза мы прошли, проехали сотни километров витимской тайги, жили в охотничьих избушках, и никогда между нами не возникало разногласий. Сейчас Николай Васильевич живет в Улан-Удэ с милой гостеприимной женой Лидией Липатовной. Встречаясь, мы вспоминаем пройденное и пережитое, даже то, что хотелось бы забыть…

Да. Отец Николая вернулся, хотя была еще одна похоронка. Гвардии солдат Василий Загрядский прошел всю войну, до взятия Берлина. Но домой попал только глубокой осенью. На долю его выпал второй ратный путь, теперь на восток. И он также прошел его до победного конца.

Отец Николая вернулся, а мой нет. Остался под Москвой…

Я по-прежнему ясно вижу картину неизвестного мне художника, думаю: наверно он прав – вера дарует надежду, надежда помогает выстоять в неимоверно тяжких испытаниях, выстоять и победить.


Теги:



Наши издания