1301
На обложке: Любовь Воронцова. «Святой Нос». Фрагмент этюда. Х., м.
Виктор Балдоржиев. Смотрящая из мглы времён. Рассказ
Олег Жилкин . Кот под клёном. Стихи
Александр Молотков . Журавлёв. Рассказ
Алёна Кирикова. цветы цветы окно окно трава. Стихи
Александр Лыгденов . У подножия горы Таг. Рассказ. Перевод с бурятского Ц. Сундуреевой
Переводы
Нааз Сингх, Суман Покхрел . Поэзия Непала. Перевод Амарсаны Улзытуева
80 лет Победы
Татьяна Ясникова . Ход белой лошадкой . Глава из романа
В мире интересного
Геннадий Червяков. Исповедь лозоходца
Приобрести журнал и подписаться можно по адресу: Улан-Удэ, ул. Каландаришвили, 23, каб. 16, тел. 21-50-52
Для оформления электронной подписки (журнал в формате PDF) напишите письмо по адресу altanald@mail.ru
Александр Молотков
Молотков Александр Леонардович родился в 1958 году в поселке Усть-Баргузин Бурятской АССР. Детство и юность прошли на берегу Байкала. Окончил Красноярский машиностроительный техникум по специальности техник-механик. Работал в строительстве. Печатался в журналах «День и Ночь», «Байкал». С 1982 года живёт и работает в городе Зеленогорске Красноярского края.
Журавлёв
рассказ
Когда в 1648 году казаки-первопроходцы во главе с боярским сыном Иваном Галкиным подошли на баркасе к устью реки Баргузин — они были очарованы. Плавно и гордо несла свои воды в Байкал река Баргузин. «Какая красота, — подумал Иван Галкин, — река не бурная, спокойная, а значит, будет судоходной, и сюда повести торговые пути можно». Он решил оставить здесь казака Гаврилу Ловцова с людьми — рубить ясачную избу, а сам поднялся по реке насколько возможно, чтобы заложить острог Баргузинский по велению царя Российского.
Казаки оглядели желтые песчаные берега, лес по правую сторону реки, высокие травы и порешили строить на этом месте зимовье, назвав новое пристанище Усть-Баргузин.
Возле зимовья казаков уже через год стали селиться русские люди, пришедшие сюда добывать зверя, пушнину, осваивать земли и нести православную веру, и в шести верстах вверх по реке выросла деревня первых байкальских хлеборобов — Макаринино.
Удивляла казаков местная природа: мягкий климат, сочные травы, изобилие рыбы, зверя и дичи, а самое главное — населявшие эти места племена инородцев были дружелюбны, просты и не знали цен.
Род Журавлёвых пришел на берега Байкала вместе с воеводой Иваном Галкиным. Когда Журавлёвы, занявшись скотоводством, отселились, появилась деревня Журавлиха.
События, о которых пойдет рассказ, произошли в 1954 году. Семен Журавлев девять лет как вернулся с войны и женился на той, кого полюбил еще в школе. Она ждала его всю войну, все четыре года, писала письма, согревая его сердце теплом, нежностью, вестями с родного Усть-Баргузина. Он верил, что его не убьют, даже не ранят, что ни пуля, ни осколок не заденут его. Не может этого допустить Бог — Ольга ждет! И читал про себя «Отче наш».
Война — не мама, даже не мачеха, это старуха беззубая с косой. На второй день объявления войны Семён Журавлёв был призван в Красную армию. В алтайском крае в деревне «Топчиха», где располагался учебный центр, прошел курс молодого бойца. В первом же бою завалило землей от взрыва. Его откопали. Через неделю снова был в строю. Закаленный рыбалкой во льдах Байкала, охотой на соболя, Семён быстро притерся ко всем фронтовым невзгодам. Ольга писала ему через день. В тяжелые дни можно было сойти с ума от крови, разорванных тел товарищей, от грохота и свиста, он заучивал письма, повторял в памяти своей. Письма спасали.
Вернувшись домой, Семён бригадирил на неводной бригаде в поселенье Курбулик, что в Чивыркуйском заливе, добывая сыровую рыбу для рыбзавода. Когда-то давным-давно, миллионы лет назад, два залива, Баргузинский и Чивыркуйский, были одним проливом и омывали большой остров. Но время, ветра, течение реки Баргузин создали песчаную косу, и остров превратился в полуостров. В тот день руководство рыбзавода поздравило Журавлёва по рации с рождением сына и разрешило ему взять неделю отпуска в счет основного. Журавлёв написал заявление на отпуск начальнику по рыбодобыче, отдал последние распоряжения по бригаде помощнику Ивану Галину. Завтра с утра он тронется в путь. Идти пешим, конечно, не хотелось. Но как быть? Корабль «Слава» только на той неделе придёт в Курбулик за рыбой, а тут идти каких-то шестнадцать километров до угла Баргузинского залива, где находится урочище Глинка. Там у рыбзавода посолочный цех с магазином, с десятком домов, в которых круглый год живут работники. Омуль солят в больших чанах, и посол называется «Культурный», или «Колодка».
Два раза в день из Усть-Баргузина приходят рыбзаводской транспорт: автомобиль «Полуторка» и гужевой транспорт с возницей Перевозчиковым Ильёй. Вот с ними и планировал Семён доехать до дому, посёлок тогда располагался на правой стороне реки Баргузин.
Сердце было наполнено радостью. Четвёртый ребёнок, сын! Прошло всего-то полтора месяца, как он уехал рыбачить в Курбулик, а уже соскучился. Мысленно прикинул расстояние по конной дороге вдоль берега Чивыркуйского залива и от угла Буртуя до Глинки. Ещё успеет и черемши мешок домой нарвать. Уж больно хороша на Глинке черемша: с палец толщиной и по колено в высоту. Начало лета — самое время употреблять её в пищу. Места он знает.
В четыре утра засветало. Семён уже был собран в дорогу. В бараке, где жили рыбаки, уже раздавались голоса просыпавшихся людей. Рыбаки выходили в пять утра на работу. Они сначала пили чай, завтракали, обговаривали на день дела. Семён как бригадир поинтересовался: есть ли масло для лодочных двигателей на долив? Насколько ещё хватит соляры в заправочном баке? Он собирался подать заявку главному инженеру.
Старый рыбак и охотник Кирпичёв Валерий Иннокентьевич сказал Семёну:
— Ты, Семён, карабин с собой возьми, теперь время: ручейник на камень полез, медведь на него лакомиться идет. Медведь ладно, а если медведица с пестунами из тайги выйдет? Она как мать защищать дитя бросится на человека. Бери карабин, патронов полно, тебя ли фронтовика учить, как стрелять!
— Нет, Валерий Иннокентьевич, не возьму! Налегке хочу пойти, по-быстрому… Хочу ещё черемши на Глинке нарвать. Я с нашими возницами, что на рыбзавод рыбу возят, доеду до Устья. Там Перевозчиков и Глебский подождут меня, я с ними виделся на той неделе, когда они нам новый невод привозили.
— Так-то оно так, Семён, но время! Начало лета! Нерпу ли Байкал дохлую выкинет волной, ручейник выползет на размножение на камни, черемша выросла, а что медведю кушать, жир нагуливать? Вот он идёт в это время из тайги, ведь в тайге ещё есть нечего. Ты хоть иди песни громко пой, матерись. Он чуток, медведь, скроется от тебя.
— Не могу взять карабин — спешу! В заплечной моей котомке пять метров байки на пелёнки сыну, тут в магазине купил, да пара осетров копчёных, что гостинцем несу. Нет, рад бы и взять, но путь не близкий. Вот нож только на поясе.
— Покажи нож, — сказал опытный охотник Валерий Кирпичёв.
Журавлёв потянул на себя клинок из ножен.
— Нет, так дело не пойдёт. Ты правша? Вешай справа, а гуж, вот этот фиксатор рукоятки, большим пальцем расстегни. На одном взмахе это делается! А нож хорош, с кровоотводами!
Он показал, как вынимать нож из ножен. Подточил напильником берёзовую наборную ручку ножа. Сам надел нож на ремень уже собравшемуся в дорогу бригадиру.
— Но с Богом! — сказал на прощанье и перекрестил бравого путника.
От суровых байкальских ветров, Сармы и Култука, Чивыркуйский залив защищают высокие гольцы полуострова Святой Нос. Залив намного мельче Баргузинского — всего каких-то сорок-пятьдесят метров. Летом он прогревается солнцем. Елец, окунь, щука, язь и осетр прячутся тут по ямам. Омуль же уходит на глубину в Баргузинский залив, потому что любит холодную воду.
Из барака Семён вышел, когда утренний диск солнца показал из-за дальних гор свою блестящую горбину, осветив золотым светом далекие перистые облака, но над землей облака ещё были сизыми. Не было ветра, маленькие лёгкие волны пели свою монотонную песню плеска сосновому бору вдоль берега, по которому шла конская дорога. Залив был ещё тёмен, но его свинцовая синева светлела с каждой минутой поднимающегося солнца.
А воздух был лёгок и свеж, он просветлял голову и заполнял грудь Семёна тягучим, сладким ароматом сосняка. Корни могучих сосен расстилались поперёк дороги, и Семён помнил, как они трясли путника, если он ехал в телеге. Слева Байкал, справа сосновый бор, дорога без песка и легко идти. Он остановился, полюбовался заливом, маленькими синими птичками, которые сновали по деревьям. Поползень — птичка лесная. Вдруг откуда-то прилетел и сел на ближнюю сосну дятел. Он стал барабанить по стволу, мелькая красной головкой:
«Лето вступило в свои права», — подумал Семён и зашагал в хорошем настроении. Идти было легко. Над урочищем Мягкая Карга летали утки, кайры. Было видно, как невдалеке застыла на одной ноге цапля, скрадывая свою добычу, и зелёные заросли болотистых лугов колыхались, как волны моря.
Часа через два, как он и предполагал, Семён вышел на песчаный берег Култука, что в самом уголку Баргузинского залива. Мягкая Карга — болото с его озёрами, кряканьем уток и криком чаек — осталась по левой стороне. Вода Байкала отражала блики солнца, неся волны с белыми бурунами на берег. Вода шумела, а когда выбрасывалась на приплеск, шипела, раскатываясь по песчаной, уплотненной поверхности, удобной для ходьбы.
Семён ступил на каменистый берег возле Глинки, по которому лежал весь дальнейший путь в обкатанных водой и временем валунах. Здесь были белые, чёрные, сизые, стеклянные, матовые валуны. Рыжие и прозрачные, зализанные волной, отшлифованные камни. Высокие Гольцы подступали к берегу. На их вершинах виднелись белые шапки снега, и тень от высоких гор падала к подножью, скрывая от гольцов чёрную воду, которую во время штормов забрасывал батюшка Байкал. Вот в этом искусственном болотце и росла дивная черемша.
Он обратил внимание: все камни вдоль берега были облеплены ручейником. Байкальский ручейник походит на мотылька. Местные его называют слипшимся, а эвенки — липочаном, есть у него и другие имена: марсовик, ледянка. Три года он зимует в Байкале, а когда превращается в мотылька, вылетает из игл тающего льда и холодной воды, чтобы оставить своё потомства на камнях. Превращается в волосатую моль и через 2-3 недели в июне-месяце снова уходит в холодные воды Байкала.
Миллионы пепельных мотыльков живут на камнях до положенного срока, размножаясь. Выходит на берег Байкала медведь, чтобы полакомиться ручейником, слизывая его с камней языком. Птица, рыба, разный голодающий зверёк — все ждут лакомства.
Семён остановился, внимательно осмотрел круто загибающуюся прибрежную полосу залива Култук: вдали чёрной полоской виднелся пирс Глинки, где рыбаки обычно сдавали омуля на посол. Людей и лодок чёрного и бурого цвета видно не было — берег был пуст и хорошо просматривался, но в золоте солнца сердце уловило тревогу…
Легкий прохладный ветер гнал степенную волну. Белые буруны, шипя, раскатывались по приплеску, по самым камням и по ручейнику. Прыгали птахи — плистачки, собирая своим клювиком целые мохнатые пучки ручейника. Ярко светило уже высоко поднявшееся солнце, пахло цветами шиповника. «Надо спешить», — подумал Семён, направляясь по дуге залива прямо к пирсу. Когда он подходил к нему, ворота посолочного цеха открылись и на пирс вышли женщины в белых халатах и чепцах, работавшие на засолке омуля. Он уже различал лица работниц: Люды Кожевиной — начальницы цеха, Валентины Пыльниковой — главной посольницы, двух рыжих девчонок-двойняшек Добретских, как женщины завизжали и бросились обратно в цех. Когда Семён поднялся на пирс, они высыпали к нему гурьбой и стали обнимать его.
— Семён, как хорошо, что это ты! Мы и не признали тебя, думали, опять медведь пришел! Уже неделю тут появляются то медведица с медвежатами, то огромный в два метра — папаша, наверно, их. Лакомятся ручейником, на пирс лезут, в ворота стучатся. А у нас и ружья-то нет! Коля Глебский на коне с телегой приезжает за рыбой, у него берданка старая, проволокой замотана. Стрелял вчера он вверх, отпугивал медведей, да что толку — он на коне уехал с рыбой, а медведи опять пришли... — объясняли женщины наперебой. Они были взволнованы. Здесь, на Глинке, их проживало двенадцать человек. Приняв рыбу у рыбаков, женщины толкали вагонетку, гружённую ящиками с рыбой, по длинному пирсу в цех. Загружали рыбу в готовый тузлук, который постоянно замеряла мастер-лаборант Пыльникова Валентина. А вот стрелять медведей могла одна бабушка Шардаиха, старая бурятка, которая работала здесь сторожем. Но бабушку отправили в отпуск, и она поехала далеко — к старшему сыну в Улюн — посмотреть внучат.
Женщины ухватили Семёна под руки, повели в просторный, дощатый, побеленный известью цех:
— Пойдём, Семён, чаями поить тебя будем, поздравлять за родившегося сына. Машина только после обеда придёт, часа в три, гостинец тебе приготовили. Как назовете малыша?
— Мы ещё с Ольгой не решили, вот приеду домой, решим! — отвечал Семён.
Посолочный цех был построен на берегу Байкала. Название местности Глинка пришло из глубины веков. Одна стена цеха упиралась в подошву гольца. Окна с двойными рамами под самым потолком освещали всё помещение. Узкоколейка, по которой каталась тележка с рыбой, проходила между большими деревянными чанами — каждый в диаметре около пяти метров. Женщины длинными деревянными шестами-бутилами утапливали верхнюю рыбу, а нижнюю подымали наверх для равномерной просолки рыбы. Операция называлась «бутить омуля».
Чан рыбы солился и «бутился» в течении недели, ровно по концентрации солевого тузлука № 7. В чан входило пять центнеров омуля для объёмного засола. Когда омуль просаливался, лаборатория после проверки давала добро на упаковку в ящики. Женщины деревянными сачками с длинными ручками сваливали просолившийся омуль на решетки, чтобы тузлук стекал обратно в чан. Только на следующий день, когда рыба обтекла и подсохла, приступали к укладке «хвост — голова» в белые деревянные ящики, застеленные внутри серой почтовой бумагой, туда же вкладывался бумажный жетон с номером упаковщика. Ящик тут же заколачивался желтой новой клёпкой с обвязкой по гвоздям проволокой и маркировался по госту, вес ящика был 32 килограмма.
Женщины повели Семёна в бытовку, усадили за стол и налили крепкого, душистого чая. Отгороженное от посолочного цеха помещение имело посередине русскую печь. Работницы готовили на ней себе пищу, выпекали калачи, сушили одежду. В печке был мастерски сделан светильник. Тёмными вечерами люди наливали в него нерпичьего жира, погружали фитиль, и светильник горел, унося копоть в ловко пристроенный дымоотвод. Ряд керосиновых фонарей и ламп стоял на соседнем столе, всегда готовый к ночной работе. Электричества здесь никогда не было.
Семён с удовольствием пил чай, прикусывая свежим, ещё горячим ржаным калачом, замешанным на опаре, и отвечал изредка на вопросы женщин:
— Сто двадцать центнеров сыровой рыбы мы уже наловили и сдали, а по плану у нас сто семьдесят. Думаю, до конца месяца наловим, да ещё чуть-чуть — и перевыполним план.
— Я просила директора, Александра Михайловича Базыкина, хоть бы пару нам мужичков выделил, чтобы веселей работалось. А то мы — двенадцать баб и одна старуха-шаманка Шардаиха! Ой, как без мужиков плохо, а ещё эти медведи попёрли — страх один! — жаловалась Семёну Пыльникова Валентина.
— Ты, Семён, давай к нам переходи, просись, тут тебе рай будет, ты мужик сильный! Ха-ха-ха! — смеялись женщины. — И дружка своего молоденького с собой возьми, мы за вами как за каменной стеной будем! Обстирывать вас будем, хорошо кормить, поменьше днём работы давать. Ха-ха-ха! — звенел бабий сбор.
— Ему сюда к вам нельзя, он же у нас студент на практике! Из Топольского рыбного техникума. Будет специалистом-рыбодобытчиком. Вечерами с лампой тетрадки свои заполняет, вопросы задаёт разные по рыбалке. А с вами какие он тетрадки заполнит? Одни пробелы будут на бумаге или стихи о любви!
И все снова радостно хохотали...
Время перевалило за полдень. Над простором синей воды ярко светило солнце, ветер гнал весёлую волну с белыми бурунами, бросал прозрачную массу воды прямо на камни. Шум и уханье волн улетали к подножью гольцов. Казалось, от этого шума склоняются ниже ветки стланника, шевелятся верхушки кедров и лиственниц, а прибрежные травы, пригнувшись, цепляются за каменистую почву. Только ручейник, облепивший все камни, держится стойко, как оловянный солдатик, продолжая свои игры на обточенных валунах.
— Спасибо, девчата, вам за чай. Задачка у меня ещё есть, черемши домой нарвать, порадовать витаминами роженицу, Ольгу мою, уж больно здесь черемша рослая.
Женщины зароптали недовольно.
— Да куда ты, Семён, без ружья один? Мы тебе говорим, медведи с гольцов спустились, ручейник их лакомство. Мы боимся из цеху выйти, в кастрюли бьём, чтобы медведей, косолапых проглотов, отпугнуть. Шардаиха Катя была, она хоть вверх из ружья палила. Отправили сторожа нашего в отпуск, а нам велело начальство в кастрюли бить. Не ходи, Семён, пожалуйста, — умоляла Кривогорницева Люда.
— Да вы что, девчата, я матерюсь, курю, он сам от меня убежит, — шутил Семён. — Тут идти сто метров, за соляным складом. Вы-то рвали себе?
— Рвали-рвали, хорошая крупная черемша, мы уже её наелись вдоволь. Дадим тебе уже готовой насоленной большой туесок — не ходи только!
Семён всем улыбался. Он не допускал мысли, что не пойдёт за черемшой. У него были приготовлены мешок, привязанная к нему по-таёжному крепкая верёвка, чтобы вынести на плечах черемшу к цеху. Под уговоры и возражения женщин Семён вышел из цеха и направился вдоль берега к заветному урожайному месту.
Голубой свод горизонта прикрыла молочная пелена. Не видна полоска мыса Нижнее Изголовье, всё скрыто в белой хмари. Волна ещё таскает лёд, он тает, испаряется на солнце, вот и собирается марево, тянется к мысу, к земле.
Семён шел, обходя большие камни, облепленные ручейником, на небольшие окатыши наступал ногами и чувствовал, как под подошвой сапога лопается байкальский мотылёк.
Там, за каменной грядой, в глубине леса, где до подножья гольцов каких-то пятьдесят метров, собирается талая вода. Осенние шторма перебрасывают свои грозные волны через каменную гряду, образуя озерки. Вода стоит, замерзает в этих углублениях, проникает в песчаную почву. По весне здесь изобилие трав, а самое главное — ближе к гольцам произрастает черемша. Да какая черемша! Местные называют её «великан», и, как говорят старожилы, брать её одно удовольствие.
Семён свернул за гряду каменистого плёса и очутился в лесу. Стройные высокие лиственницы росли вперемежку с осиной и берёзой. Высокие кедры шумели где-то в вышине, загораживаясь своими лапами от ветров Байкала. Кусты ольховника собирались зарослями, отступая под натиском всесильного стланника, который тянулся по отвесам скал и каменных ущелий до самых снежных шапок, что лежат на вершинах гольцов.
Солнце сюда совсем не попадало, его лучи освещали верхушки деревьев, жёлто-лиловые стволы сосен и красно-бурые — лиственниц и сползали вниз матовым дневным светом. Все цвета от этого были мягче, чем на берегу. Зелёные шёлковые травы стелились мягкой периной. На склоне гольцов зацвёл брусничник: его маленькие белые цветочки свисали гроздьями по направлению к солнцу, кусты кислицы были все белые — тоже в цвету. Барином раскинув свои широкие листья, разросся бадан — спаситель от многих недугов и несчастий.
Он сразу увидел островки черемши. Как будто опытный садовод ровными рядами высадил это растение на радость людям, лесным братьям и хозяину тайги. Семён огляделся, снял с себя понягой завязанный мешок и начал брать черемшу, надрывая большим пальцем под корень и собирая в левую руку — в пучок, как учил его дед: «Лукавицу береги, чтобы она в земле оставалась. На другой год придешь, также в начале лета, она опять тебя радовать будет — родит лукавица».
Комары запели над ухом Семёна свою унылую песню, как будто давно ждали его. Здесь, в защищенном от ветра пригорье, они были рыжие и большие. Семён легко отмахивался от них. Он уже нарвал полмешка черемши, как услышал вдруг треск брезентовой куртки-энцефалитки и почувствовал боль, пронзившую его остриём со спины до самого вздоха — знакомую боль. Когда-то пацаном он спрыгнул с сарая на привезённый отцом стог и напоролся боком на вилы. Тогда спасла телогрейка. Вилы прошли по коже, скользнув по ребрам.
«Медведь!» — мелькнула мысль. Когти зверя вонзились ему в грудь, а пасть, обдавая вонью и черемшой, сомкнулась на его голове. Медведь стал мотать Семёна из стороны в сторону. Горячая кровь брызнула, заливая ему глаза, полилась под рубаху. «Жертвуй левой рукой», — вспомнил он слова отца, но медведь не ослаблял хватку. «Нож!» Мысли текли ясно, Семён даже успел спросить себя, увидит ли он сына, а рукой дернул нож из ножен. Как был прав старый охотник! Едва рука задела гуж на ножнах — и вот он в руке! Семён ткнул наугад — фонтаны медвежьей крови хлынули по кровоотводам ножа, залив Семёна, но он только крепче сжимал нож и вдруг почувствовал, как бьется, обливая ручку ножа горячей кровью, медвежье сердце. Он повёл кончиком ножа вверх, разваливая сердце зверя. Медведь отпустил его голову, и Семён сунул ему в пасть свою левую руку вместе с пучком черемши. Медведь, задыхаясь, рвал и жевал Семёнову руку, но с каждым рывком все слабее, пока совсем не затих. Красная пелена в глазах не давала Семёну определить, в какую сторону выбраться из-под медведя. Медведь в предсмертной судороге дёрнул своей большой головой, и Семён потерял сознание…
Часа через два, как ушел Семён, к посолочному цеху подъехал на телеге пьяный Глебский Николай. В телегу был запряжен ленивый конь Валет. Конь был дымчатой масти, в яблоко, и постоянно засыпал на ходу. Конечно, на рыбзаводской конюшне были кони поудалей и порезвей, но Валет был самостоятелен, он мог один с загрузкой в десять ящиков солёной рыбы и со спящим пьяным возницей вернуться домой, но не на конюшню, а к складу готовой продукции. Только после разгрузки умное животное шло на конный двор отдыхать. За это его уважали, балуя иногда кусочком сахара.
Фронтовик Николай Глебский дошел до Берлина, имел два ордена Красной Звезды, орден Славы III cтепени, медали. Был он почти глухой и сильно заикался.
— И-и-и привет, девки! — протирая глаза, приветствовал возница. — Как ночь прошла? Се-семён пришёл с Курбулика?
Женщины хором объявили ему, что Семён пришел, но ушёл за черемшой.
Ещё ничего не понимая или не расслышав, он отдал приказ женщинам:
— И-и-и тащите бутылку «Московской», я сам всё погружу!
Но женщины продолжали шуметь, показывая в сторону, куда ушел Семён.
Наконец он понял, полез в короб позади телеги и вытащил берданку. Он сразу весь преобразился. Скулы на его лице застыли, взгляд стал острым и сосредоточенным, сон и хмель упорхнули от него, как птички с ветки.
— Когда, куда пошел? Давно? Говорите, должен вернуться?
Сбросив с себя рыбацкую прорезиненную куртку, Николай двинулся, пригнувшись, по направлению, где стоял соляной склад. Женщины, взяв в руки кастрюли, последовали за ним цепью, ударяя палками по кастрюлям. Мастер Пыльникова Валентина приговаривала: «Чёрт, чёрт, поиграй и отдай».
Перейдя каменную гряду, они спустились на предгорную болотистую местность, где начинались природные островки черемши, и сразу увидели лохматую, коричневую с жёлтыми подпалинами тушу медведя. Медведь лежал мордой вниз, его мощный хребет и расползшиеся лапы напоминали пьяного мужика, уткнувшегося «рогами» в землю.
Глебский выстрелил. Туша не подала признаков жизни. В тишине слышалось тонюсенькое противное пение комаров. Вдруг это унылое спокойствие разорвал крик Люды Кожевиной:
— Рука, рука, рука! — она увидала руку Семёна, торчащую из-под бурой шерсти медведя.
Бабы, визжа и матерясь, как стая пираний, вцепились в медведя. Они рвали шкуру медведя в разные стороны, пытаясь освободить Семёна от лохматой туши. Их не пугали кровь, чёрные большие когтистые лапы, клыки, сомкнувшиеся в предсмертной агонии на руке Семёна, а Николай Глебский сказал:
— А-а-а. Кажись, попал!
Наконец, ахая и охая, плача и скуля, они освободили Семёна под команды Глебского. Ножом, который выдернули из туши медведя, надрезали страшную вонючую пасть, чтобы освободить левую руку. Зверь был мёртв, но и Семён не подавал признаков жизни. На него невозможно было смотреть без содрогания: правая сторона лица вместе с щекой была сорвана и завёрнута на голову, нижняя челюсть лежала на груди, а коренные человеческие зубы белели на дневном свету, отливая никотиновой желтизной. Шея и грудь были все в крови. Бабы выли, причитая, что он их не послушался, и тут же при Николае стали снимать с себя рабочие халаты, нижние белые рубашки, рвать их на полосы, напоминающие бинты. Они уложили Семёна на рабочие халаты, связав их рукавами в виде солдатской плащ-палатки, и, взявшись за углы, понесли Семёна туда, где шумел волнами Байкал.
День шел на убыль, и лучи солнца скользили по пушистым облакам, наплывавшим справа, точно предвкушая скорый вечер. Позади остался предгорный лес, который шумел печально вершинами сосен и кедров, как бы оправдываясь за случившееся. Женщины вынесли Семёна на каменистый берег, плача и скуля, мочили тряпки и смывали с него кровь. Николай забрёл подальше от берега, но набежавшая волна хлестнула его и по грудь погрузила в воду. Он стал таскать воду фуражкой, успевая донести и полить на руки и тряпки женщинам. Волны налетали на камни, шумели в расщелинах и откатывались назад, вскипая от сопротивления берега. И вновь море бросало закрученную волну туда же, на эти камни, как бы говоря, все равно я тебя возьму. Сколько сил и энергии несло оно на берег от самого горизонта, куда скоро спрячется солнце, уставшее светить за день.
Переступая через большие обкатанные волною камни, причитая и плача, женщины понесли Семёна на связанных рабочих халатах к цеху. Наконец начальница цеха Людмила Кожевина ясно и твёрдо распорядилась:
— Перестаньте выть, раз уже случилось такое, надо спешить вывезти Семёна в нашу больницу, может, ещё спасём человека. Погрузку рыбы отменяю. Мы с Николаем повезём его. Старшей остаёшься ты, Валя, — обратилась она к Пыльниковой. — Да, и надо в милицию заявить и директору доложить, чтобы завтра отправил мужиков свежевать медведя. Шкуру и мясо положим в ледник.
Они добрались до ворот цеха, где был привязан конь и две девчонки-двойняшки ходили и стучали в пустые вёдра, оглашая окрестность присутствием человека.
Когда поднесли Семёна к телеге, спокойный и ленивый конь Валет захрапел, заржал, стал дергаться в оглоблях, показывая свою тревожность.
— И-и-и учухал медведя, — сказал Глебский, — ишь, а то всё засыпал.
В короб телеги постелили матрацы, и даже взялась откуда-то принесённая женщинами подушка, на которую положили замотанную бабьим бельем голову Семёна стороной, нетронутой медведем. Кровь сочилась, пропитав насквозь тряпки. Вся изгрызенная и в крови рука тоже была перевязана.
Они тронулись. Телега прыгала по камням, конь ржал, не слушался вожжей, прижав уши, кося на телегу карим глазам, куда девались его спокойствие, лень, сонливость, и когда выбрались с камней на мягкую песчаную дорогу, Валет пошел рысью, переходя иногда в галоп, чуя своими большими ноздрями запах медведя.
А море несло свои волны на берег. Солнце уже клонилось к мысу Нижнее Изголовье, ему оставалась часа два до заката, но весь его круг налился пурпурным светом и от кромки воды до перистых облаков окрасил всё красным заревом. Далеко-далеко море и волны были почти чёрные, но ближе к берегу гривы бурунов становились пурпурно-красными, ещё ближе синели, на плёсе сливались с песком и откатывались обратно вперемешку с каким-то мутным илом.
Поселковая больница, если это можно назвать больницей, стояла рядом с рыбзаводом. Когда-то в этом длинном бревенчатом здании находилась рыбзаводская сетевязалка. Строение побелили, наделали перегородок, кроме приёмной, кабинета врача и процедурной были три палаты на двенадцать мест: для женщин, детей и мужчин. Тяжелобольных увозили в районный центр Баргузин, там и оперировали. Врач, фельдшер и медицинская сестра — вот и весь обслуживающий персонал Усть-Баргузинскй больнички.
Срочно был вызван врач, Вульфович Самуил Яковлевич. Врач опытный, прошедший войну, много лет отработавший в этой больнице. Семёна положили на операционный стол, место для которого было отгорожено в приёмном кабинете. Врач велел позвать медсестру, Ковалёву Любу, и начал снимать с Семёна кровью пропитавшиеся повязки. В маленьком коридоре больнички было слышно, как врач всё время охал, подавая команды медицинской сестре, как клацали ножницы, разрезая Семенову рубаху и майку.
Летняя ночь коротка, но и ей удаётся зачернить своим любимым цветом весь белый свет, высыпать звёзды на небосвод — эти мигающие угольки, которые отражаются в воде, и погрузить всё живое и мёртвое в короткий летний сон.
В приёмном покое маленькой больницы собирались люди, ожидавшие, что скажет врач. Самуил Яковлевич вышел в белом, покрытом пятнами крови халате, в окровавленных тонких врачебных перчатках и произнёс, тяжело садясь на свой стул:
— Семён Журавлёв мёртв. Видимо, ещё там, в лесу, потерял в схватке много крови и умер, — врач стал перечислять: — Порваны шейные мышцы и сонная артерия, вырваны щека и половина языка, череп деформирован, скорей всего, кровоизлияние в мозг, раздроблена нижняя челюсть, собраны в кучу с правой стороны задние рёбра с проникновением когтей внутрь, и рука, левая, переломана в трёх местах и прокушена зубами зверя. Давления нет, на зеркале нет дыхания. Надо вызывать начальника милиции Копылова Александра Ильича и делать заявку в Баргузин на врача патологоанатома.
В маленьком коридоре больницы выли бабы: Люда Кожевина, жена Семёна Ольга, мать Семёна, молчал истопник печей Генка Иванов, летом он сторожил. Старый солдат Глебский Николай вышел на крыльцо, закурил, при свете фонаря было видно, как по его щекам катились слёзы. Он упёрся глазами в землю и сказал сам себе: «Войну прошёл до Берлина, и пуля не взяла. Ко-ко-косолапый ждал солдата — сволочь!»
А на востоке, где берёт своё начала река Баргузин, забрезжил рассвет. Там, где небо смыкается с небосклоном, стала светлеть полоска, облака на востоке со стороны солнца стали розовыми, а со стороны земли — насыщенно белыми. На западе опускалась всё ниже, словно хотела спрятаться за мыс Изголовье, большая желтая луна, осыпанная вокруг редеющим звёздным хороводом. Лес и далёкие гольцы, покрытые белыми шапками снега, были задумчивы. Шум прибрежных волн стал стихать, а ветер подул в обратном направлении — с истока реки в море, успокаивая волну, чтобы помочь выйти рыбакам на промысел.
Посёлок из трёхсот дворов начал просыпаться. То там, то тут загорались электрические лампочки, звякали задвижки ворот, бренчали вёдра, лаяли собаки. От реки доносился звук моторов, монотонный и до боли знакомый каждому жителю, это рыбаки пошли на работу, к своим сетям, а неводные — тянуть тонь.
У реки, со стороны заболоченного места, засвистели своими крыльями утки. Стаями и в одиночку они летели на кормёжку, на соседнее огромное урочище — болото Мягкая Карга, и только белобокая сорока понесла печальную весть по посёлку, из дома в дом — Семёна Журавлёва задрал медведь насмерть!
Умытое ночной свежестью солнце осветило потемневшие крыши домов, оцинкованную кровлю рыбзавода, заиграли под его лучами кроны высоких и шумных тополей, а на самой верхушке водонапорной башни вспыхнула жестяная звезда. Лёгкий прозрачный пар от утренней росы поднимался вверх — наступил новый день.
До приезда врача-патологоанатома тело Семёна перенесли в рыбзаводской ледник, на решетчатый стол рядом с добытыми нерпами. С весны в подземное помещение было завезено много глыб байкальского льда. Лёд в металлических ваннах сверху засыпался опилками, и до глубокой осени рыба и нерпа хранились на стеллажах поверх льда. Туда и положили Семёна.
В доме Журавлёвых по улице Ленина раздавался голосистый и надрывный плач, переходивший в причитание, плач о сыне, муже и отце четырех малолетних детей. Из райцентра к полудню приехал патологоанатом. Он осмотрел Семёна, подтвердил смерть от полученных ран и потери крови. Вызвали жену Семёна, Ольгу, она не дала разрешение на вскрытие, повторяя, как заклинание: «Семён ничем не болел, и резать его не дам». Не отходя ни на шаг от трупа Семёна, на рыбзаводской полуторке она с рабочими перевезла Семёна домой. Мужики занесли его в родную баню, на лавку.
Обычаи и нравы сибирского народа складывались веками. Большие ворота усадьбы Журавлёвых открывал, весь в слезах, старый отец Семёна, это означало, что в доме горе и желающие могут прийти проститься с Семёном. А дома уже ждали две преклонного возраста женщины, подрабатывающие на обмыве тел покойников. Уточнив, куда сливать обмывочную воду (вода после обмыва покойника выливается подальше от бани и двора в отхожее место, чтобы не навлечь дальнейшие смерти родных), женщины приступили к омовению и переодеванию покойника.
С покойника, пока он лежал в холодильнике, сняли мерку, плотник-столяр тарного цеха рыбзавода, где сколачивали ящики для рыб, сколотил гроб. Директор завода, Александр Михайлович Базыкин, распорядился, чтобы работницы тарного цеха обили гроб Семёна Журавлёва красным плюшем, а также сшили шесть красных плюшевых подушечек — для орденов. Когда гроб привезли, красивый, с бархатными черными лентами по краям, и уложили в него Семёна в новом сером костюме и белой рубашке, жена Ольга бросилась на гроб сверху, обняла и заголосила: «Нет, он жив, не может Мать Богородица отнять у меня мужа, прошедшего всю войну! Матушка, защити меня от стрелы пищальной, от злова ворога, от вечной разлуки с любимым!» Женщины взяли её под руки и оттащили. Она выла на лавке возле гроба, иногда теряла сознанье.
Семёна положили в большой комнате под иконами. На маленьких красных подушечках были закреплены ордена Семёна: два ордена Славы II и III степени, орден Красной Звезды, орден Отечественной войны, медаль «За отвагу», медаль «За взятие Берлина». Приходили и уходили люди рыбзавода. Посидев возле гроба на лавке, плакали и горевали о преждевременной смерти Семёна. Ночью с покойником ночевали мужики из его бригады. Они попеременно выходили во двор, курили, разговаривали вполголоса, жалея, что всё так получилось.
Семён лежал в гробу с божественным венчиком на лбу, с заострившимся носом. Повязка скрывала часть головы, глаз и правую щёку вместе со скулой. Подушечки с орденами стояли в изголовье. Пахло пихтой от венков, стоявших у стенки, запах одеколона «Шипр» заполнял комнаты, шел третий день, и на улице стояла первая летняя жара.
Солнце, такое ласковое и нужное людям солнце, не обращала на людскую беду внимания. Оно жгло своими лучами всё то, что хотело согреться после долгой морозной зимы. И даже памятник-тумбочку со звездой, которую два часа красили в красный цвет, солнце быстро высушило своими лучами.
Родственники решили пригласить церковного служителя из Читканской действующей церкви, дьяка Агафона, чтобы на кладбище отпеть Семёна по всем христианским правилам. Дьяка Агафона привезли из Читкана на директорской «Волге» ровно к двум часам, к выносу тела Семёна. Собрался весь Усть-Баргузинский народ. Люди плакали, несли венки, подушечки с орденами и медалями, букеты бумажных цветов. Дьяк Агафон в блестящей замасленной чёрной рясе, в высоком колпаке, с иссиня-красным носом и дымящим кадилом, старался напустить на себя важности и смиренства. Решил отпевать на кладбище, хотя ходил уже нетрезвый, раздавая желающим тоненькие жёлтые свечи. Народу собралось очень много. И стар и мал — все любили и уважали Семёна Журавлёва. Катя Шардаева — шаманка в восемнадцатом поколении, услышав про похороны Семёна, приехала из деревни Улюн, где гостила у внучат, с шаманским бубном и костью — лопаткой барана. Она уважала Семёна, особенно за то, что тот всегда привозил ей в Монахово плиту зелёного прессованного чая.
Мужики несли гроб на длинных белых вафельных полотенцах, опустив обнаженные головы, меняя друг друга. До кладбища было недалеко, с километр. Поэтому процессия растянулась на всю дорогу: позади ехали малым ходом грузовик с тумбочкой, автобус и директорская «Волга». А солнце пекло, как будто жизнь и смерть для него были делом привычным и повседневным. Кто-то из людей сказал: «Солнце парит, наверное, гроза будет». Шардаиха, подходя с процессией к кладбищу, внезапно ударила лопаткой в шаманский бубен. Набожные люди перекрестились, а у дьяка Агафона потухло кадило.
На кладбище возле свежевыкопанной могилы, окруженной молодым сосняком, поставили гроб на табуретки, привезенные на машине. Жена Ольга упала любимому мужу на грудь, заливаясь слезами, шаманка била в бубен, дьяк Агафон пытался разжечь кадило, чтобы начать отпевать покойника. На бугор выкопанной земли поднялся директор рыбзавода. Он решил держать речь. В это время Ольгу отвели от мужа в сторону, так как табуретки могли не выдержать навалившегося веса, и тут белый саван, укрывавший Семёна до груди, зашевелился. Кто-то протирал глаза, думая, что это набирающий силу ветер гуляет вокруг молодых сосёнок, но покойник поднялся на своей пятой точке в гробу и связанными руками (ещё не успели развязать), двумя пальцами показывал, подтягивая их себе к губам: «Мужики, дайте закурить!»
Провожающие люди бежали кто куда. Кто с венком на шее, кто, теряя свою обувь. Хорошо, что никто не упал в выкопанную могилу. На сосняке болталась ряса дьякона Агафона. Грянул гром, и тёплые струи летнего дождя смыли слёзы и горе с Ольгиных щёк. На месте остались мать, жена и старуха-шаманка, продолжавшая бить в бубен, призывая высшие силы Байкала вернуть Семёна к жене и детям.
Кое-как собрали мужиков, чтобы в том же гробу донести Семёна до дому. Директор Базыкин срочно вызвал санитарный самолёт из Улан-Удэ на местный маленький аэродром за счет рыбзавода. Самолёт, санитарный «Кукурузник», прилетел из-за грозы только на другой день.
А закурить Семёну дали, правда, ртом у него не получилось — дым выходил через откушенную медведем щёку. Семён вставлял «Беломорину» в нос, так и курил, затыкая пальцем другую норку своего носа.
Семёна сразу определили в республиканскую краевую больницу, и земляки не видели его целых два с половиной года. Люди постоянно спрашивали у жены: «Но как там Семён?» «Всё оперируют», — отвечала женщина. Сама она часто уезжала к нему и первый год жила у него в палате по три месяца. В пятьдесят шестом власти объявили о переносе посёлка Усть-Баргузин на левый берег реки. Перенос был связан со строительством Иркутской ГЭС и угрозой затопления правого берега. Переезд на левую сторону прошел плавно и дружно, государство помогло. Перевезли и дом Семёна Журавлёва, на той стороне остались корпуса старого рыбзавода и ещё лет тридцать напоминали о былом.
Семён приехал после почти трёхлетнего отсутствия уже в новый Усть-Баргузин. Он совсем истощал, сгорбился. Носил белую тряпку-повязку на лице, а правую сторону прятал зимой под войлочный капюшон, сшитый и приспособленный под него. Левая рука у него высохла и висела, болтаясь в рукаве. Питание он получал через горло, куда вставлялась придуманная врачами специальная воронка с загнутым концом. Одного глаза не было, а тот, что остался, смотрел добротой и приветствием. Произносил слова он редко, откуда-то из глубины его нутра выходили гортанные, похожие на гуканье филина звуки. Характер Семёна остался таким же добрым. Дома он не сидел ни дня. Пришел к директору и попросился на работу. Александр Михайлович долго уговаривал его отказаться от этой мысли, напирая на то, что он инвалид и фронтовик, и о нём позаботится государство, но в конце концов поручил Семёну вязать мётла и веники из берёзовых прутьев на дому. И Семён работал, выполнял и перевыполнял план. Однажды в магазине у него слетела с щеки повязка, проходившая мимо женщина увидела его правую сторону — ей стало плохо, она прислонилась к прилавку и погрузилась в обморок. Жена Ольга снова родила сына, а после — двух дочек подряд. «Ай да Семён!» — говорили люди.
Помню, как в четвёртом классе к нам в школу приехали молодые зубные врачи. Они завезли оборудование в пионерскую комнату и приступили к осмотру ребячьих зубов. Врачи заходили во время урока, брали учеников за руку и вели к себе в кабинет лечить зубы. Чувствуя, что скоро наша очередь, мы с другом сбежали с урока. Вечером к нам домой пришла учительница и пожаловалась на меня. Долго ругали меня родители, я и не запомнил ничего. Но когда слово взяла бабушка и, зная о моей мечте стать военным летчиком, рассказала, что претерпел в схватках с врагом и болями после операций дедушка Семён Журавлёв, я первым на следующий день стоял у дверей к зубникам.
Семён Журавлёв ушел в мир иной на девяносто третьем году жизни. Похоронив свою жену, любимую Ольгу, он перестал принимать пищу, и через месяц его не стало. Он вырастил и выучил детей, и прожил на земле достойную жизнь. Завтра я пойду на кладбище Усть-Баргузинское, понесу Семёну Журавлёву цветы и помяну по-русски.
01. 05. 2025 г.
