1202
На обложке фрагмент фрески Аллы Цыбиковой «На земле Гэсэра». Фото Ю. Извекова
Болот Ширибазаров. Бог войны. Роман
Сергей Тумуров. Пульсирующее отражение — присутствия… Отрывки из поэмы
Илья Сысун. Белый шум. Рассказы
Валентин Литвинов. Частный случай. Стихи и переводы
Критика и литературоведение
Людмила Дампилова. «Камешек»: от песчинки до космоса (о творчестве Баира Дугарова).
Многоликая палитра земли Хангай
В мире интересного
Геннадий Червяков. Исповедь лозоходца. Продолжение
Юбилеи и даты
Леонид Ламажапов. К 20-летию возрождения журнала «Байкал»
Приобрести журнал и подписаться можно по адресу: Улан-Удэ, ул. Каландаришвили, 23, каб. 16, тел. 21-50-52
Для оформления электронной подписки (журнал в формате PDF) напишите письмо по адресу altanald@mail.ru
Болот Ширибазаров
Ширибазаров Болот Баярович — прозаик, драматург. Родился в 1977 году в Иркутске. Выпускник Екатеринбургского государственного театрального института, мастерская Николая Коляды. Публиковался в журналах «Дружба народов», «Уральская новь», «Урал». Лауреат и финалист Международных конкурсов драматургов — «Евразия», «Новая драма», «Свободный театр».
БОГ ВОЙНЫ
роман
Пролог
Профессор Бородин снова умер, на этот раз навсегда и не по своей воле. Он лежал на кухне у стола в домике паромщика, лицом вниз, сжавшись в клубок. Под ним уже растекалась лужа крови.
Кирсан выдохнул, прикрыл глаза, позволив себе наконец погрузиться в смертельную усталость. Тяжело ему дался этот путь, трижды смерть пыталась заключить его в свои душные объятья, сначала в трюме корабля по пути из Германии в Америку, затем в дешевой гостинице Нью-Йорка и на палубе военного корабля по пути из Лонг Бич до Шанхая. А сколько раз он просто на грани гибели был, как воин, и не сосчитать.
— Надо было остаться на Лемносе, — Анастасия, обессилев, прильнула к его груди.
Тёплый берег Эгейского моря представился ей, хижина на берегу, маленький мальчик бежит мимо волн морских навстречу своему отцу, восточному принцу в мундире офицера Донского казачьего войска. За мальчиком едва поспевает мать, русская дворянка, одна из первых красавиц Смольного института. Там осталось их счастье, на берегу Эгейского моря.
Сама судьба привела их к хижине профессора Бородина. Он мог умереть уже тогда, спустив курок дамского пистолета...
— Лошади у коновязи на берегу, — Кирсан крепко прижал ее к себе, — надо взять с места в галоп, как я учил тебя, покрепче уцепиться за седло и пригнуться.
— Куда я побегу в этой степи?
— К нашему сыну. Я не смогу остановить Дамдинова, сил хватит только задержать его ненадолго. Ты умная, сильная, у тебя получится.
— Господи, наш сын… — плечи ее задрожали, — за что нам это все?
— Главное, добраться до того берега.
— Давай помолимся, Кирсан? — она прикрыла глаза. — Господи, Святой Белый старец Николай Угодник. Помоги нам? Если не сможешь помочь нам, помоги нашему сыну! Пусть его минует наша участь. Пусть он будет счастлив. И пусть он однажды узнает, кем были его родители. Аминь.
— Да будет так.
— Дождись меня у врат в Чистые земли, — Анастасия улыбнулась через силу, — я не знаю туда дороги. Но хочу только туда и только с тобой.
— Обязательно дождусь.
— Кирсан, выходи! — послышалось за окном.
— Прощай, Настя! — Кирсан коснулся губами ее лба, вынул пластунский нож из-за голенища сапога, пошел к выходу.
Она открыла саквояж профессора Бородина, достала дамский пистолет и булаву, побежала следом.
Дамдинов ждал у тропы к реке, отрезав им путь к бегству, сжимая финку в левой руке и маузер в правой. Убедившись, что Кирсан вооружен лишь ножом, этот огромный степной медведь убрал пистолет в кобуру.
Анастасия прицелилась, нажала на курок. Сухой щелчок послышался вместо выстрела.
Кирсан атаковал первым, сумел отогнать Дамдинова от тропы. Анастасия побежала вниз к коновязи у переправы, оглянулась на мгновение, услышав отчаянный рык. Слишком огромен и силен был противник Кирсана. А он измотан дальней дорогой.
У коновязи ждала Соня. Анастасия взяла наизготовку булаву.
— Уйди с дороги, — предупредила она, — я не хочу тебя убивать.
— Я тоже не хочу убивать вас, — голос Сони был похож на звон колокольчика.
— Тогда дай мне уйти.
В ответ Соня вынула из рукава стилет, сжала его в своей крохотной ладошке.
Анастасия занесла удар в прыжке, как учили на занятиях по гимнастике в Смольном. Не могла она промахнуться при такой скорости атаки. Но булава провалилась в пустоту.
Часть первая
Маньчжурская принцесса
Петр Еремеич Пельменев, начальник уголовного розыска Борзинского уезда, стоял у окна в своем кабинете, потягивал китайский чай из фарфоровой чашки, смотрел на степные сопки вдали и отслеживал поток мыслей.
Эти мысли, опутанные спонтанными эмоциями, напоминали ему родную Аргунь. Сегодня эта степная река по колено, завтра — неудержимый поток, рассекающий степь на жалкие островки.
Не удержался в потоке, хорошо, если найдут ниже по течению. Хоть похоронят по-человечески. Но друг и наставник Скроминский научил его с этой Аргунью в душе жить: «Пусть несется себе, а ты следи, отстраненно и внимательно. Где-то там в мутной глубине таится истина».
Он был сыном паромщика на Аргуни. И дед его паромщиком был и прадед. И сам он мечтал с детства паромы водить. Но не довелось. Занесла его нелегкая, еще юного тогда казака, на службу в Пекин, охранять Русскую духовную миссию. Тут-то и случилось боксерское восстание.
В самое пекло этого восстания довелось ему угодить, оборонял Северное подворье миссии и чуть там не погиб. Сотник пожалел, отправил сопроводить архимандрита до посольства. По пути туда ему тоже шашкой помахать пришлось. Но это все же лучше было, чем биться за Северное подворье. Там из тех, кто остался, не выжил никто.
Так и пошло с тех пор, что ни год — новая война. Мусульман после восстания гонять пришлось по горам Сишаня. Упертые ребята оказались, ни разу не сдались, бились насмерть. Потом русско-японская грянула.
С той войны его по ранению занесло во Владивосток, где познакомился он с Владленом Робертовичем Скроминским, начальником уголовного розыска. Сыщики за глаза называли его филином. Глаза у него были как у совы: смотрит, и пойми-ка попробуй, что на уме у этого то ли еврея, то ли немца, то ли поляка.
Пельменев пришел к нему по делу, в гостинице после госпиталя решил сутки отдохнуть, как белый человек, и в первую же ночь обокрали. Скроминский выслушал его, присмотрелся и спросил:
— А ты кем в казаках служишь?
— В разведке, — ответил Пельменев.
— Ко мне пойдёшь бандитов ловить? Платят мало, жилье в бараке, из кормежки только чумиза на масле гороховом раз в день. Но работа полезная, нужная.
Пельменев согласился. Скроминский быстро оформил перевод.
Пока по всей России полыхала Гражданская война, Петр Еремеич гонял бандитов во Владивостоке. И хорошо гонял, боялись его, уважали. Кого и чего только не повидал он за эти годы.
И вот спустя годы вернулся Пельменев на родину. Не в Кайластуй, конечно, но близко к родной станице, в Борзинский уезд, начальником уездного уголовного розыска. Скроминский позвал, он тогда уже уголовный розыск Забайкальской губернии возглавил.
Только уголовным розыском здесь даже и не пахло. Пришлось отдельное помещение самому отвоевывать у начальника милиции Петрова.
— Мне еще оперативники нужны, — сказал Пельменев.
— Вот тебе, а не оперативники, — Петров показал потный кукиш, — твоя территория — ярмарка.
Была у Пельменева одна тайна. Во Владивостоке он начал посещать местный кружок РСДРП. И увлекся идеей мирового пролетариата. Убедили в кружке, что дело настолько нужное, что и умереть за это не жалко.
Теперь же все его взгляды повисли в воздухе. Три года назад, когда запускали только эту треклятую новую экономическую политику, все какой-то блажью казалось. Не верилось, что надолго это все. Но на дворе уже двадцать четвертый год, глаза протирай не протирай — пролетарская страна все глубже погружалась в пучину капитализма.
Богатеи появились, хозяева банков, ресторанов, магазинов ювелирных. За ними проститутки потянулись, шулеры всякие, взятки задержанные стали предлагать, не стесняясь в попытках откупиться. И случаев полно, когда милиционеры брали эти взятки. А тут: «твоя территория — ярмарка». А это — самый что ни на есть рассадник пролетарского капитализма, прости господи.
Вот и вступил он в тайное братство идейных революционеров, чтобы отстоять во что бы то ни стало идеалы революции, стал одним из ярых ее защитников. Работы вот только сильно прибавилось с этим братством, за идею исключительно. И Петров тут еще до кучи поедом ест.
Выбил-таки себе Пельменев оперативников пару, хоть смейся, хоть плачь, нарочно не придумаешь: Бляхина и Мухина, увальней молодых и бестолковых, но комсомольцев. Думал, хоть чему-то можно научить, а они даже на подхвате топчутся как два истукана, девки одни на уме и деньги на этих девок. НЭП же на дворе, другие ценности. Так и ругаться Пельменев стал характерно: «Бляхин ты Мухин…»
И вдруг Петров сошел с ума, привел девку юную, сказал: «Вот тебе, Пельменев, секретарь». Сказал вроде торжественно, радость попытался изобразить, а глаза бегают, кровью налились, будто заставили его протеже отдать в уголовный розыск.
Пельменеву нравились молоденькие буряточки, хамниганочки и маньчжурки. Китаянки молоденькие тоже нравились, дунганочки особенно. Думал даже жениться на молоденькой азиатке, да не довелось, с такой-то жизнью.
А тут стоит настоящая маньчжурская принцесса, или какие там еще бывают? Юна, стройна, как берёзка, брови коротенькие и в разлет, глаза туда же чуток. И носик аккуратненький такой, вздернутый. И глаза чуть что в пол.
— Вас как звать-то? — спросил, смущаясь, Пельменев, когда Петров, пыхтя как паровоз, хлопнул дверью.
— Сэсэг, — ответила принцесса и потупила глаза.
— А я, Петр Еремеич Пельменев, начальник уголовного розыска…
— Я знаю.
Пельменев считал себя человеком порядочным, быть может, потому так и не женился. Взял он себя в руки, эмоции свои стариковские обуздал и сказал: «Зарплата у нас небольшая, но без задержек, 25 рублей в месяц. И жилье если надо, комната в бараке, питание есть, чумизу дают и постное масло. Варить, правда, некому. Но с этим разберемся».
— Я умею готовить чумизу, — голос у принцессы звучал как колокольчик. И говорила по-русски чисто, почти без акцента.
— Надо еще почерк ваш посмотреть, — добавил для важности Пельменев.
— У меня машинка есть.
У Пельменева аж пальцы зачесались, когда она поставила на стол чемоданчик и извлекла из него почти новую машинку «Ундервуд». Он слышал о таких, но видеть лично не доводилось, даже во Владивостоке.
И вот стоял теперь Пельменев у окна у себя в кабинете, потягивал чай из чашки, как белый человек, смотрел на сопки вдали зачем-то, отслеживал свои мысли по привычке и слушал музыку печатной машинки из приемной.
Его грубые, с ошибками, каракули под эту музыку стали превращаться в важные, а, главное, грамотные документы, рапорты, отчеты, донесения. И он их хоть сутками теперь готов был писать.
В общежитие зайти приятно. Пахнет чистыми полами, в помещении свежо всегда, портянками и перегаром не воняет, милиционеры молодые, балбесы неотесанные, подумать только — обувь начали снимать у входа. А какую кашу из чумизы варит эта принцесса!
А может — чем черт не шутит! — посвататься? А чего?.. сорок шесть годков всего. Вроде и не старый совсем-то? Сколько можно бобылем ходить? В старости так и кружку воды некому будет подать. А ей… ей-то в такое время муж-начальник — самое то!
Стук в дверь прервал его медитацию. В кабинет вошла Сэсэг и как всегда вежливо, в полтона произнесла:
— Там наши парни юродивого задержали. Хлеб на ярмарке ворует. А Петров в уездную КПЗ не берет, говорит, у вас своя камера есть. Парни спрашивают, как быть?
— Ох, Бляхин ты Мухин, — вздохнул Пельменев, — ведите сюда этого юродивого.
Адам и Ева
Коля Селянкин лежал у дверей губернского архива с блаженной улыбкой на лице. Блаженной в том смысле, что губы его растянулись и застыли, как на маске клоуна.
Выражение глаз же на этой маске выдавало ощущение ужаса от содеянного. Он не хотел убивать своих, противился как мог, но почему-то перебил голыми руками группу опытных оперативников Забайкальской губернии. Коля Селянкин, чемпион Сибири по французской борьбе, лучший сотрудник ведомственной милиции. Это было первое его задание в уголовном розыске.
Всякое повидал Владлен Робертович Скроминский за двадцать пять лет службы в сыске. Видел, что делает опиум с телами молодых китайцев, стрелял в обезумевших ихэтуаней, коих даже шестая пуля не брала. Японских убийц видел, что воскресали после того, как их снимали с виселицы. Один из тех убийц с перерезанным горлом вскочил и рванул как ни в чем не бывало, в толпе растворился. Так и не нашли его труп.
Но чтобы добрейшей души русский богатырь, как чудовище Франкенштейна, мало того что своих перебил, еще и дверь дубовую, сталью обитую, голыми руками вырвал, разнёс стеллажи в архиве, искал что-то по чьей-то воле — такое он точно видел впервые.
На груди Коли две дырки, похоже, от ножа Сюи Мин Тана. Сюи, или просто Сю, был постовым милиционером в Китайском квартале Владивостока, а еще мастером игры в го. На волне увлечения этой игрой и познакомились. Много сил пришлось приложить, чтобы в Читу его переманить.
Сю слыл человеком нелюдимым, даже с соплеменниками своими не общался, и все свободное время играл. Его близкие в Китае были христианами, за что и погибли от рук ихэтуаней. С тех пор он будто монашеский обет принял, не обзавелся семьей, не гнался за высокой зарплатой, не боялся смерти, даже искал встречи с ней. Нашел-таки, что искал.
Костя Буревестник в углу лежит, бывший морской пехотинец. Комогорцев на самом деле. Вырос он в уссурийской тайге, навскидку из нагана попадал в глаз. А еще неприятности чуял — как стриж непогоду. Как начинал суетиться, ронять все, сбивать, к бабке не ходи — дело табак. За то и прозвали Буревестником. Накануне этой операции он не суетился, спокоен был.
Жалсап висит на вешалке, как старое пальто, — тощий, жилистый бурят, заядлый картежник и шахматист. А еще ночной кот, ночью видел, как днем. И актер от бога. Сколько раз его внедряли в банды разные, кем угодно мог стать, хоть тебе купцом, хоть уголовником. Раз даже за китайца немого себя выдал, китайцы не отличили.
Еще вчера Скроминскому казалось, что эту группу хоть в ад отправь, они кого надо тебе оттуда выдернут. Это кем надо быть, чтобы вот так отправить на тот свет лучшую в Забайкалье оперативную группу?
Взгляд матерого сыщика стал стеклянным: первым убили Костю. Он не ждал нападения, наган его там же, где и всегда за ненадобностью — сзади за поясом. Коля свернул Косте шею.
Губы Коли окровавлены, передние зубы, крепкие и толстые, слегка желтые как у молодого жеребца, шатаются. Врезал кто-то, успел. Кто? Конечно же Жалсап. Головой тюкнул, на каторге научился так бить еще в царские времена. Жалсап кого угодно мог свалить своей чугунной головой. Но не Колю Селянкина. Коля схватил его за грудки и вздернул на вешалке, как старое пальто.
Сю смекнул не сразу, растерялся. Колю он уважал, с симпатией, по-отечески к нему относился, вот и замешкал. Ударил сначала, чтобы припугнуть. А когда понял, что не Коля перед ним, поздно было.
— Кто мог так одурманить Колю? — размышлял Скроминский. — В жизни обыденной добрейшим парнем был, детишек любил тискать, все волосы им нюхал, своих кучу мечтал нарожать и жить потом ради них, борьбе французской обучать. На работе, однако же, преступника чуял за версту, бойцовская интуиция. Тут она его подвела.
— Вам помощь нужна? — Скроминский вздрогнул, кожей ощутил холод от стального тона в женском голосе.
У входа стояли они, виновники этой авантюры, два демона с библейскими кличками: Адам и Ева. На ней было элегантное платье, шляпка на завитых аккуратно волосах, зонтик в руках. Выглядела эта возрастная ведьма, анархистка недобитая, как светская дама начала века. Будто прямиком оттуда прилетела. Только взгляд этот, холодный, цепкий, выдавал в ней ведьму.
И он не лучше, ну, или не хуже: в костюме дорогом, с котелком на голове, саквояж, пенсне. Чистой воды профессор, интеллигентный, аккуратный, мешковатый чуть от сидячей работы.
А за голенищем ботинок у него нож, оточенный как бритва, под мышкой в кобуре вальтер, небольшой, удобный, аккуратный, как он сам. Бьет этот вальтер пулями с мягкой головкой. Залетает такая пуля — как пуля, а вылетает — как монета.
— Вы не уехали еще? — общаться с ними в такой момент, быть вежливым сущая пытка. К стенке бы обоих.
— Гоже ли уезжать, когда самое интересное только начинается? — ведьма склонилась над Колей, сняла лайковую перчатку и провела пальцем по губам покойника, принюхалась. Ладно, хоть не лизнула.
— И чем вы можете помочь?
— Знаниями, батенька.
— Вы никак судебные эксперты?
— Берите выше, товарищ Скроминский. Мы — ангелы смерти.
— Простите, товарищ Ева, ангелам здесь не место. Освободите, пожалуйста, помещение.
— Здесь место психиатру с познаниями в химии и физику с большим опытом в криминалистике, — парировала ведьма.
— Насчет психиатра, пожалуй, вы правы, — согласился Скроминский.
Она растерла пальцами то, что собрала с губ Коли, задумалась: «Плохая привычка нюхать чужие волосы».
Он тем временем ковырялся пальцем в ранах на груди Коли.
— Первый удар кинжалом, — «профессор» окинул пытливым взглядом место происшествия, достал из-под стола китайский кинжал. — Это чей?
— Его, — Скроминский кивнул на труп Сю.
— Второй удар чем-то похожим на стилет, прямо в сердце. И он даже не пытался себя защитить.
— Хороша, ох как хороша... Здесь она, рядом, кожей чую, — ведьма зловеще улыбнулась и поежилась. — Что ж, голубушка, давай поиграем.
— Почему она? — насторожился Скроминский.
— Это девушка, почти ребенок. Нерусская, бурятка, скорее всего, или хамниганка, может даже китаянка из наших, советских. Хорошо говорит по-русски и очаровательна как ангел. Сущий ангел смерти.
— Хотите сказать, девочка убила группу лучших оперативников губернии?
— Вы что-нибудь слышали о кунаити? — она вытерла палец платком и натянула на ладонь перчатку.
— Доводилось.
— Японистикой увлекались?
— Я ею жил, — усмехнулся Скроминский.
— В таком случае нам по пути.
— Нам нужны личные дела всех, кто недавно устроился на работу в архив, — добавил Адам. — Морг нормальный есть в Чите, надеюсь?
— Найдем, — ответил Скроминский.
— А это чье богатство? — ведьма увидела книгу на столе в будке сторожа.
— Не знаю, — ответил Скроминский, — сторож, наверное, читал.
— Просвещенные у вас сторожа, — улыбнулась ведьма.
— Мои точно не читали, не их это. Не до книг им было.
Лапа дракона
Аркинские столбы возвышались над таежной падью как лапа дракона, занесенная для удара. И если поначалу казалось, что лапа эта вот-вот ударит по белым забайкальским казакам, то теперь все больше и больше походило на то, что красных кубанских казаков ждала эта лапа. Вот шлепнет сейчас, накроет разом — и нет больше отряда знаменитого красного командира Константина Рокоссовского.
Уже пять лет почти воевал Рокоссовский за Байкалом. Унгерна разгромил под Троицкосавском, его главного стратега Резухина переиграл. Но там были степи, для кубанских казаков стихия родная, понятная. Тут же под Сретенском непролазная, всепроникающая и неизбежная тайга. Мыльников здесь как рыба в воде. А он, Рокоссовский, как рыба в мыле.
Три дня шел отряд Рокоссовского по следам банды генерала Мыльникова. Следом тянулись отряды бойцов частей особого назначения. Хотя какие это отряды? Сборища ворчливых мужиков с берданками. Хорошо, если в подсумках у кого-то пять патронов есть хотя бы. С пустыми ружьями ходят и молчат.
Мыльников, как в штабе просветили, генералом стал в тридцать лет, за особые боевые заслуги. Из местных, к тому же каждый кустик здесь знает. Рокоссовскому же от усталости казалось, что в него тут целится каждый кустик.
Загнали тем не менее красные кубанцы белых в падь у Аркинских столбов. Казалось, вот и песенке конец — попались забайкальцы. Но нет, уперлись, патронов не жалеют, судя по выстрелам. Арисаки у них японские, винтовки надежные, точные. И выстрел у арисаки интересный: такой, как эхо, не поймешь сразу, откуда стреляют.
Кубанцы на принцип пошли, опыт боевой гордости придает. Но и забайкальцы не лыком шиты. С пункта наблюдательного видно, что еще немного — и давить кубанцев начнут. И тем ответить-то особо нечем. Милиционеры по флангам огрызаются вяло из берданок своих, как на работу пришли нелюбимую. Вот сейчас дадут им пинка покрепче — и побегут без оглядки.
— Закрутился в суете этой партизанщины, — злился на себя Рокоссовский. — Да и усталость сказалась, не просчитал хитрость стратегическую. Ничего не скажешь — хорош генерал, переигрывает пока.
На Кубани разведка воздушная была, артиллерия, части регулярные и хорошо вооруженные. Здесь же… первые парни на деревне и пресловутая ревность. Если его сегодня убьют, командиры отрядов, что сейчас стоят в Сретенске, похоже, только порадуются.
Но тревожило красного командира другое. Бились его кубанцы в аккурат под столбами этими, Аркинскими. А если взорвут их сейчас? Камнепад будет — мама не горюй! Но не взрывают пока, ждут. Неужели в кольцо надумали взять и пленить красного командира?
Три года назад в этой тайге он разгромил банду атамана Шадрина. Дерзкий был бандит, много комсомольцев и партийных работников порешил, воевать сюда пришел, а не кровь пить мелкими набегами.
Виделось уже тогда Рокоссовскому — интуиция подсказывала — что это еще не все. Разведку боем проводил Шадрин, масштабную, основательную. Нынешним летом бандиты поперли волна за волной, пятью большими отрядами. И всем будто медом было намазано у этих столбов под Сретенском.
Но не двадцать первый год на дворе. Разбили Деревцова, Гордеева и Дуганова на подходах к Сретенску. Остались Мыльников и еще какой-то неизвестный главарь, никто в штабе ОГПУ не смог объяснить, кто он такой. Интуиция и боевой опыт подсказывали Рокоссовскому, что сюрприз может выкинуть именно этот никому неизвестный.
Что там у него в резерве? Пластуны кубанские тыл прикрывают. Парни надежные, умелые, но мало их, всего один взвод. Есть еще отряд ЧОН, тоже около взвода. И еще китайцы, ихэтуани читинского разлива, эти, хотя вообще без винтовок, с мечами и луками, но молодые, крепкие и не пьют. Зарядку каждый день делают.
Рядом с ним стоит Антипин, командир сводного отряда частей особого назначения. Из местных мужик, гуранами таких кличут. Вроде русский на лицо, а повадки как у бурята или тунгуса — вечно все вытягивать надо. Но вот мог же предупредить, что не стоит им соваться в эту падь?
— Что там за этой падью? — спрашивает Рокоссовский и тыкает карандашом на вершину хребта за столбами на карте.
— Обрывы, — отвечает Антипин.
— А вот здесь? За столбами сразу?
— Там подкова, тропа. Местные ее змеей кличут.
— А здесь, за столбами, по другую сторону что?
— А там рудник старый. Серебро мыть хотели, но передумали. До воды слишком далеко.
Карта на столе новенькая, непотрепанная, подробная. Нашел ее в штабе Резухина под Троицкосавском. В углу печать и подпись некоего полковника Карышева.
В общем, расклад понятен. Как только с тыла зашумят, будет взрыв. Столбы рухнут камнепадом на его кубанцев, пластунов массой сомнут, и ему, Рокоссовскому, уже вряд ли удастся уйти. Но плохо они знают его. Не побежит красный командир, сам к ним придет.
— Показывай, какие еще тропки там есть, — командует Рокоссовский.
— Вот тут, по низу, целая дорога для телег. И по хребту пешая тропка, ее старатели проложили, так ближе было почти в два раза.
— Отлично, — Рокоссовский потряс Антипина за плечи. — Найди-ка мне хлопца толкового из своих. Пусть ведет китайцев по этой тропке, где старатели ходили. А мы с тобой по дороге пойдем.
— А ежели засада? — замялся Антипин. — Вдруг там целый батальон?
— Вот сходим — и узнаем.
— Так давайте сам китайцев поведу! Моих-то они вряд ли слушать станут, командир у них больно строптивый. А меня он знает, и я знаю к нему подход.
— А не староват ты для таких пробежек?
— Я-то? Да я сохатых гонял, партизан кормил, когда жрать нечего было, измором брал.
— Уважаю. Вот тебе для измора.
Рокоссовский достал из ящика у стола странную громоздкую винтовку с рукоятками.
— Это что еще такое? — удивился Антипин.
— Это, Антипин, будущее, пулемет Федорова. Скоро каждый красноармеец с таким бегать будет. Ты один из первых. Выживешь — подарю. В общем, так: идите по тропке тихо, но бегом. Как только увидишь красную ракету, даешь две или три очереди, чтобы залегли, и пускай китайцев вперед, в рукопашную.
— Авантюра, — протянул Антипин.
— Вся наша революция авантюра. Победили же, почти.
Атака ихэтуаней
Бойкий кубанский казак в папахе с красной лентой выхватил шашку, закричал что-то, наверное, «за революцию», а может, «за Ленина», или просто «ура, товарищи», — и упал, сраженный выстрелом из японского карабина, что держал в руках казак забайкальский, пожилой, усатый, спокойный и безжалостный.
Бой между кубанскими и забайкальскими казаками в пади у Аркинских столбов, возможно, первый и последний в этой догорающей уже, но все еще не утихшей Гражданской войне, складывался не в пользу кубанцев.
Даже издалека, с возвышения на склоне пади, где расположился штаб командира красных казаков, было видно, что забайкальцы патронов не жалеют. А кубанцы все чаще и чаще идут в атаки, такие отчаянные и бессмысленные.
Милиционеры по левому флангу залегли, пережидают будто, чем все закончится. Правый фланг прикрывают буряты и хамниганы. Им проще немного, в камнях прячутся. Но добрая треть этого азиатского войска почему-то вооружена охотничьими ружьями, толку от них немного, больше шума.
Уже три месяца и пять дней отряд красных ихэтуаней под командованием Юрия Фэя воевал в составе частей особого назначения. Эти последние пять дней были лишними: пройдоха Антипин, командир сводного отряда, уговорил задержаться. Три месяца пролетели без потерь, уничтожили отряд хунхузов и банду казаков на привале: подкрались незаметно, как учила матушка И.
Юрия направил в Сретенский уезд непосредственный начальник, товарищ Скроминский, как одного из лучших сотрудников уголовного розыска Забайкальской губернии. Китайцы, молодые парни, комсомольцы колхоза «Красный Китай» под Читой, добровольцы. Юрий собрал их тайно от старейшин, уверен был, что обойдется без потерь. Как-то не подумал он о том, что бандитами окажутся казаки, прошедшие Гражданскую.
Все три месяца им везло, были набеги или операции, как говорил Рокоссовский, ходили в разведку под видом бурят и китайских старателей. Здесь же, у Аркинских столбов, развернулась настоящая война, и явно не в пользу красных.
На лицах его ихэтуаней не было ни сомнений, ни страха. Умели они прятать эмоции как все настоящие китайцы, ханьцы. Даже Лю, самый юный в отряде, ему семнадцать лет всего, был невозмутим, как божок на алтаре. Фэй, как ни старался, прятаться за маской безжалостного воина так и не научился.
— Юрка, — услышал он голос Антипина. — Собирай своих, дело есть.
— Я туда своих не поведу, — уперся Фэй.
— А кто сказал, что туда?
В правой руке Антипин сжимал странную винтовку с рукоятками.
— А куда тогда? — спросил Фэй.
— Туда, — Антипин махнул в сторону столбов, — за столбы пойдем, на разведку.
— А если там засада?
— Вот сходим и узнаем. Слушай приказ командира: пойдем по склону, там тропка есть. А командир понизу пойдет, по дороге. Чухаешь, о чем я? Идем прикрывать командира. Это тебе не атака лоб в лоб. Тут смекалка особая нужна, ваша, то бишь, китайская.
— Ничего, что мы дома уже должны быть?
— Вот что ты опять нытье развел? — правая бровь Антипина выгнулась змейкой. — Приказ командира, повторяю. Приказы в Красной армии не обсуждаются.
— Мы не Красная армия.
— А какая, белая, что ли? Ты мне тут такие разговорчики брось. Все начальнику твоему доложу. И не бойся, я с вами пойду, лично. Видал? — Антипов потряс винтовкой с рукоятками. — Это пулемет Федорова, если ты не знал. Скоро в Красной армии все с такими бегать будут.
Тропка оказалась хоть и хоженой, для бега годилась разве что горным козлам, да и то безрогим. Благо матушка И учила их бегать именно по таким тропкам, на сопке за Большим островом в Чите.
Первым бежал Федька, самый меткий стрелок и самый выносливый бегун в отряде. Остальные тянулись следом нестройной колонной. Где-то сзади едва поспевал Антипин со своим пулеметом, похожим на винтовку.
Вот Федька замер, присел, поднял руку и вытянул два пальца. Остальные тоже присели, вынули из ножен мечи. Эти цзяни выковал дедушка Ма, старый кузнец лет ста отроду, но все еще бодрый и жилистый. Ковал из рессор разбитых армейских бричек. Все эти брички дедушке Ма отдали на ремонт, да так и не вспомнили о них потом.
Федька смотрел куда-то вперед некоторое время, явно примерялся, затем достал стрелу, приложил к тетиве, пустил первую, следом вторую… еще подождал немного, оглянулся, кивнул.
Это был невысокий, полноватый, круглолицый, с кривыми ногами парень по имени Фу. За три месяца в сводном отряде он стал лучшим разведчиком. Даже пластуны Рокоссовского, большие любители пошутить над акцентом китайским, его уважали. Они и русское имя ему дали — Федька.
Мимо казаков, что еще корчились в агонии, Федька пробежал так, будто это косули были, а не люди. Одному точно в глаз попал, второму в шею.
«Вот как так умудрился после пробежки большой все время в гору!? — подумал Фэй. — Так могут только настоящие ханьцы».
Федька замер опять, вытянул руку и показал пятерню, сжал ее несколько раз. Фэй подполз к нему, присел рядом и обомлел, увидев военный лагерь.
Рядом плюхнулся Антипин, отдышался, прокашлялся в фуражку, сплюнул, высморкался и только затем удосужился посмотреть, что там впереди.
— Мать честная! — воскликнул Антипин. —Да тут сотня, не меньше.
— Что дальше? — спросил Фэй.
— Ну, командир велел в атаку идти…
— Вот сам и иди.
— Да погоди ты, командир-то не пришел еще, — начал оправдываться Антипин. — Ща они ударят первыми, красную ракету пустят, и поглядим. Может и не пустят? Увидят ораву такую — и назад? Тогда и мы назад пойдем. Чего нам делать-то здесь одним?
Где-то внизу защелкали выстрелы, сначала редкие, одиночные, а потом все чаще и чаще. Почти вся сотня, что в лагере была, засуетилась, как растревоженный улей, повалила вниз. В небо взмыла красная ракета. В лагере раздался взрыв.
— Это что еще такое было? — не понял Антипин.
— Они там режут друг друга, — увидел Фэй, — тунгусы, похоже, с казаками рубятся.
— А нам что делать?
— Вот ты и скажи, что нам делать. — Фэй вынул из ножен меч.
— Давай так сделаем, — начал Антипин, — вы сейчас бегите, пока не видят, и рубайте там всех, и казаков, и тунгусов. А я вас прикрою из пулемета. Лады?
Ихэтуани пошли вперед, как и велено было, в тыл к казакам, быстро и пригнувшись, чтобы не заметили сразу. Но их заметили, и у виска Фэя пропела пуля из японской винтовки.
Антипин встал в полный рост, взял навскидку пулемет и протрещал длинной очередью. Казаки впереди на мгновение залегли. Пулемет Антипина замолчал, казаки снова начали целиться. Выстрелы снова раздались. Снова затрещал пулемет.
Третьей очереди не последовало, но Федька уже успел ворваться первым в ряды казаков, молнией сверкнул его цзянь. Юнец, что замялся перед ним, упал, как скошенное молодое дерево.
Вот уже и остальные вслед за Федькой вклинились, Фэй свалил точным ударом рябого старика с белыми ресницами. Выстрелы послышались из-за палаток, теперь уже по своим и чужим, без разбора.
Федька замер, будто потянуться решил, и рухнул на землю. Следом Лю упал, и еще двое, Фэй не успел разглядеть, кто. Грохот пулемета сдул остатки надежды на то, что может еще удастся отступить и спасти остальных. Но пулемет, хоть и с той стороны, бил по тунгусам и казакам.
Загадка полковника Карышева
К вечеру по «змее» за столбами к заброшенному руднику потянулись казаки с поднятыми руками. Антипин, глядя на стремительно растущие горы винтовок, патронташей и шашек, нервно покусывал рыжий ус. Рокоссовский сообщил, что все трофейное оружие приказано доставить в штаб сводной бригады в Сретенске. А там уже решат, кому, чего и сколько.
— Мне опять все самое плохое дадут, — ворчал Антипин.
Пленных казаков на ночь решили загнать в шахту. Тунгусов, перешедших на сторону красных, заставили строить вал из камней и пулеметные гнезда.
У штабной палатки генерала Мыльникова лежал его адъютант с простреленной головой. Он пытался сжечь документы, когда его застали пластуны Рокоссовского. Сам Мыльников ушел с небольшим отрядом.
— Ладно, далеко не уйдет, — выдохнул Рокоссовский. — Ведите сюда этого пулеметчика.
Пластуны привели дворянина лет тридцати, в форме офицера бригады Нечаева. Рокоссовский сам был дворянином, хоть и не гордился этим фактом, себе подобных определял с первого взгляда, безошибочно. Дворянин приложил ладонь к козырьку фуражки, устало пробормотал:
— Карышев Иван Александрович, штабс-капитан.
— Что же вы, Иван Александрович, по своим-то бить начали?
— Я офицер Русской армии. Семеновцы, нечаевцы и прочие прихвостни Чжан Цзолиня мне не свои.
— У Каппеля служили?
— Господин Рокоссовский...
— Я не господин.
— Константин Константинович, прошу вас сообщить обо мне в ближайший отдел Коминтерна. Я буду разговаривать только с Дамдиновым.
— Дамдинов?
Рокоссовский слышал эту фамилию, и не раз. И всякий раз, как эта фамилия звучала, всегда случалось что-нибудь этакое, с концами в воду.
— Я член рабоче-крестьянской партии большевиков и соответственно состою в Коминтерне.
— Кодовое слово «Мария». Говорит вам это о чем-нибудь?
— Нет, — ответил Рокоссовский.
— Мне нужен Дамдинов. Это очень важно. Поверьте мне, пожалуйста.
— Разберемся. А пока вынужден взять вас под охрану.
— Почему вы не слышите меня? Повторяю, это очень важно.
— Савицкий! — крикнул Рокоссовский.
В палатку вошел коренастый казак из пластунов.
— Уведите, — скомандовал командир, — и приведите ко мне этого атамана наших ихэтуаней.
— Константин Константинович…
— Пошел! — казак грубо толкнул Карышева, вывел его под руку из палатки.
— Дамдинов... — пробормотал Рокоссовский, глядя вслед Карышеву. — Что ж мне так не нравится твоя фамилия? Кто ты такой?
В проеме палатки возникла фигура рослого, плечистого азиата, командира отряда ихэтуаней. Одет он был, правда, как обычный милиционер, на китайца походил разве что разрезом глаз. Но голову брил как китаец, до темени, и носил толстую, тугую косу.
— Оперативный уполномоченный губернского уголовного розыска Юрий Фэй по вашему приказанию прибыл, — отчеканил азиат.
— Фэй, говоришь? — усмехнулся Рокоссовский. — А настоящая фамилия какая?
— Фэй. Я китаец.
— Какой же ты китаец? Дай угадаю? Ты — хоринский бурят!
— Никак нет. Китаец я. — Фэй ощутил, как волна раздражения начала подкатывать к его горлу.
— Ладно, не злись, — уступил Рокоссовский. — Выручили вы нас, крепко выручили.
— Товарищ командир. Разрешите доложить?
— Докладывай.
— Наша командировка закончилась еще пять дней назад. Мы уже дома должны были быть. Но...
— Я знаю, — прервал Рокоссовский. — Каюсь, я попросил Антипина задержать вас. Без винтовок воевать только вы умеете. У меня же все эти ваши ополченцы — кто в чем и кто с чем, с кремневками даже бегают. А Мыльникова приказали взять любой ценой. Много людей потерял?
— Пятерых.
— Вот тебе, Фэй, от меня лично, — Рокоссовский вынул из кармана пистолет. — Это браунинг, модель первая, лучше пистолета не знаю. И патроны для него всегда найти можно даже в этой глуши. Ну, а твоим выпишу все, что смогу. Пока так. Еще раз, прости что задержал.
— Товарищ командир… — Фэй на секунду осекся, — просьба у меня к вам.
— Говори.
— Разрешите сжечь погибших. В поезд нас все равно не пустят с покойниками. А трупы так и так сжечь придется, традиция такая.
— Это пожалуйста, — кивнул Рокоссовский, — только подальше отойдите, чтобы казаков моих не смущать.
— Хорошо, — Фэй щелкнул каблуками сапог и вышел из палатки.
Командир посмотрел ему вслед, покачал головой, уселся за стол, наскоро сколоченный из старых досок, начал перебирать документы из закромов Мыльникова.
Что ж вы здесь забыли-то, господин генерал? Неспроста ведь сюда прибыл бывший заместитель Семенова?
В кипе бумаг он нашел карту Забайкальской губернии, точную копию той, что была у него, из штаба Резухина. На ней тоже был выделен крестиком небольшой клочок земли у границы с Манчжурией, и печать полковника Карышева тоже стояла в углу.
« Карышев…», — задумался Рокоссовский, потер подбородок:
— Савицкий!
— Да, товарищ командир, — Савицкий вбежал в палатку и козырнул в духе времен царской армии.
— Приведи-ка ко мне этого пулеметчика.
Раздумья
Начальник уголовного розыска Забайкальской губернии Владлен Робертович Скроминский долгое время считался персоной автономной в Чите, подчинялся не губернской милиции, а значит и не губернии, а управлению Центророзыска в Москве.
Потом Центророзыск упразднили, отделы уголовного розыска объединили с обычной милицией и хозяйственными частями. Общее начальство появилось у объединенного ведомства, но Владлена Робертовича эта реформа обошла стороной. Даже здание отдельное с большим кабинетом за ним сохранили, никто отнимать не стал. Или не посмел.
Юрий Фэй всегда ощущал себя лишним среди людей Скроминского. Но именно его отправили учиться в Москву, на курсы Центророзыска. Хотя были и другие желающие, куда более заслуженные. Там, в Москве, он видел самого Дзержинского.
По приезду из Москвы его сразу отправили в Сретенский уезд, видимо, чтобы глаза не мозолил новенькой формой, ни у кого в Чите такой не было — с яловыми сапогами, портупеей кожаной и фуражкой с краповым околышем. Эта фуражка чуть не сгубила его под Сретенском, казак из отрядов Деревцова ее прострелил. А еще ему куртку кожаную подарили в Москве, как у комиссаров в Гражданскую.
Увидев Фэя при таком параде, когда он только из Москвы вернулся, Эмилия Самуиловна, секретарь Скроминского, аж руками всплеснула, хоть и женщина суровая всегда, эмоции ей были не свойственны. Сказала: «Ох, какой ты красивый стал! Настоящий Тэгун тэгам».
Эмилия Самуиловна была кореянкой по национальности, и звали ее иначе на самом деле. Скроминский так ее звал в честь другой секретарши, что погибла во Владивостоке. Она сидела в своем закутке, что-то писала от руки в журнале. Из подсобки напротив кабинета начальника веяло запахом кофе.
— Значит, Скроминский все еще в раздумьях, — подумал Фэй.
Товарищ Скроминский всегда был в раздумьях в это утреннее время, о том знал даже начальник губернской милиции.
«Вот “проснется” сейчас и попросит кофе без сахара, невкусный, горький. Но ничего другого не пьет, — размышлял Фэй. — Эмилия Самуиловна, даже если конец света наступит, непременно раздобудет ему этот кофе».
— Ой, Юра? — прошептала Эмилия Самуиловна, подошла к нему, обняла как сына. — Ты где был-то?
— На войне, — ответил Фэй.
— Ой, а я и забыла, прости. Хочешь кофе?
Также, говорят, она обнимала его отца, Юрия Фаня, или Ю Фаня. Все, что было в его жизни, появилось благодаря отцу.
— Это вам, — Фэй протянул секретарю большой японский котелок с медом диких пчел, — Антипин просил передать.
— Ащ-щ, жив еще, пройдоха, — усмехнулась суровая кореянка.
— Я опять не вовремя? — спросил Фэй.
— В раздумьях сейчас. Может, погуляешь с полчаса? К тому времени точно проснется.
— Я к маме до больницы схожу тогда.
— Нет, опять пропадешь. Ладно, пройди тихо, там у него документы, я так понимаю — для тебя. Можешь ознакомиться тихонечко.
Фэй прошел в кабинет, сел за стол поближе к стопкам фотографий, тихо выдохнув, приставил к столу пулемет Федорова, обернутый тряпьем.
Скроминский сидел в своем кресле, похожий на тощего, поджарого филина, смотрел в одну точку пустым, безжизненным взглядом. Лицу постороннему могло показаться, что умер человек. Потому не пускала к нему посторонних Эмилия Самуиловна.
Фэй не дыша потянул к себе стопку, что была ближе, взял фотографию и обомлел. В прямоугольнике бумаги с резными краями, видимо, из закромов еще царских времен, угадывался Коля Селянкин.
С этим добродушным медведем Фэй боролся в Читинском цирке, на турнире Заикина. Всех они тогда побороли и вышли друг на друга. Фэй плохо знал приемы французской борьбы, если точнее, и не знал. А силой одной, как с другими, Колю побороть не получалось.
И тогда Фэй применил прием из китайского бокса, который матушка И почему-то называла на японский лад кимурой. Поединок остановили. Победу отдали Коле...
Следующее фото Фэй едва не смял от волнения: дядя Костя Буревестник лежал животом вверх, раскинув ноги. А голова его назад была повернута, как у филина. А вот уже дядя Жалсап висит на вешалке, как старое пальто.
Суровый, молчаливый товарищ Сю, он так просил себя называть: что со спиной этого товарища? Его будто пополам, как ветку старую сломали...
— Страшно?
Фэй вздрогнул и даже вскочил от неожиданности. Скроминский сверлил его безжизненным взглядом. Его глаза долго еще оставались такими после раздумий.
— Простите, Владлен Робертович. Разбудил?
— Я не спал.
Он взял в руки пулемет, развернул тряпку, пальцами, аккуратно, чтобы не испачкаться, протянул:
— Ты смотри-ка, автомат Федорова. Откуда такое богатство?
— Это Антипин подарок вам передал.
— Значит, сломанный, — Скроминский отложил пулемет.
Глаза его, наконец, ожили.
— Ну что, ознакомился?
— Лучше бы не видел, — Фэй поежился будто от холода.
— Хорошо, что ты опоздал: Коля, боюсь, и тебя там поломал бы…
* * *
Ю Фань, отец Юрия Фэя был потомственным ихэтуанем. Предки Ю Фаня основали школу китайского бокса и провозгласили ее обителью силы Красного дракона, носили красные кушаки и того же цвета повязки на головах.
Были еще школы Синего и Зеленого драконов, из тех, что проповедовали именно китайский бокс. Считалось, только боксеры умели драться по-настоящему и были способны расправиться голыми руками с противником, вооруженным ножом, тесаком, даже копьем.
Различали школы по цвету повязок и кушаков и по разной степени безумия в бою. Красные драконы больше полагались на скорость и реакцию, синие — на ярость, зеленые — на хитрость. Именно зеленые вознамерились однажды объединить все три школы, чтобы создать одну единую — школу Белого дракона.
Шифу школы Зеленого дракона почему-то решил, что белый цвет — это цвет безупречной чистоты. Белый дракон может перенимать любые цвета, оставаясь белым.
Синие приняли новую идею и помогли зеленым навязать ее красным. По легенде все три школы устроили мастерский турнир, на котором случайно был убит шифу школы Красного дракона. А потом зеленые и синие помогли взойти на трон красных более сговорчивому шифу.
Но чтобы по-настоящему объединить все три школы, нужна была война. К слову, случилось все это в эпоху Троецарствия. Войн на долю боксеров выпало с лихвой. Так и сложилась школа Белого дракона. Своим покровителем она объявила Гуанди, бессмертного воина-перерожденца, земное воплощение духа войны. Ю Фань уже родился белым, но вырос в бунтарском духе красных.
Потомки мастеров школы Красного дракона всегда настороженно относились к новым идеям. Они-то и выяснили, что Гуанди не кто иной как тибетский Гесар и монгольский Гэсэр. Да, он бог войны, и его называют всадником Белого дракона. Но миссия этого бога вовсе не в том, чтобы люди воевали между собой, а чтобы в мире людей не было бессмысленных войн.
На почве духовных противоречий потомков красных не раз пытались усмирить. Так вспыхивали страшные и кровопролитные межклановые войны.
Когда в Китае случилось боксерское восстание, Ю Фань работал слугой в доме русского офицера Горина, дружил с его детьми и обучал боксу его младшего сына. Так и привязался к этим русским.
Ихэтуани пришли, чтобы убить семью Горина, но никого в усадьбе не застали. Ю Фань вывез всех на телеге до русской дипломатической миссии. Потом отправился домой, чтобы вывезти отца и мать, братьев и сестер. Но застал лишь руины после пожара. Своих родных он так и не нашел.
Школа Белого дракона на глазах превращалась в армию наемных убийц. Уже давно руководили ею непотомственные шифу, а ставленники офицеров Японской армии. Всего теперь было в достатке у этих ставленников, кроме совести.
Фань решил, что не будет служить японцам, и отправился в Россию искать друга, офицера Горина. Нашел его в Чите. Горин служил там начальником губернской полиции. Так Фань стал постовым в китайском квартале Читы.
Горин погиб спустя год, в девятьсот пятом, в перестрелке с анархистами при штурме дома Петра Бадмаева. Но все последующие начальники Фаня были учениками Горина. Особенно нравился ему веселый, бесстрашный и бесшабашный Фомин.
Именно Фомина вызвали во Владивосток, охотиться на мясника с Миллионки. Но Фомин отправил туда Ю Фаня. Выследил Ю Фань того мясника и погиб в жестокой схватке.
Все это Юрий Фэй узнал от матушки И. Она еще молода, всего на десять лет старше своего приемного сына, ей сорока даже нет. Состарилась на глазах за один год от неизлечимой болезни.
Сейчас матушка в больнице, а он сидит в кабинете у начальника отдела уголовного розыска Скроминского. И начальник не спешит его отпустить.
— Эмилия Самуиловна, можно нам кофе? — просит Скроминский.
— Ащ-щ, забыла совсем, старею. Сию минуту, товарищ Скроминский.
— Когда это произошло? — Фэй и кивнул на мрачные фото.
— Неделю назад. Выставили засаду в губернском архиве, утром застали такую картину.
— Бандой навалились?
— Если бы. Все это сделал один человек.
— Разве бывают такие? — не поверил Фэй.
— Как видишь, бывают. У меня к тебе такое дело, — Скроминский достал из стола папку, открыл ее, извлек еще одну стопку фотографий. — Вот, ознакомься.
Фэй взял первую фотографию из стопки — и с трудом сдержал рвотный позыв. На глянцевой бумаге было то, что осталось от ног молодой девушки.
— Я на войне за три месяца всякое повидал, — Фэй поправил ворот рубахи, — но такое даже на войне не увидишь.
— Это, милок, новая война, — Скроминский глотнул кофе, — знал ведь, что рано или поздно это произойдет.
— Опять загадки?
— Еще какие! Я уже двадцать пять лет служу на Востоке и не устаю удивляться. Поедешь в Борзю, к Пельменеву. Он отца твоего хорошо знал, во Владивостоке вместе служили. Помощь ему нужна. Он эти фотографии прислал.
— Товарищ Скроминский, у меня мама в больнице…
— Я знаю. Но дело срочное.
— Может, я в Чите лучше останусь? Это дело разве не важнее? — Фэй кивнул на фото из архива. — Да и отдохнуть бы мне, дня три хотя бы? Три месяца по тайге носились как проклятые, пятерых потерял. И вообще, Владлен Робертович, жениться я хочу. Колхоз надо поднимать, рабочих рук не хватает…
— Знаешь, кто эта девушка?
— Нет.
— Это Анастасия Александровна Карышева, дворянка, дочь полковника Карышева, начальника инженерной разведки армии атамана Семенова. Пришла из Маньчжурии, к отцу — я так понимаю. Но была убита на границе, у брода через Аргунь. Убийца вырезал ее берцовые кости. Спроси меня, зачем тебе это нужно знать?
— Зачем мне это нужно знать?
— А затем, милок, что в окрестностях Кайластуя объявился убийца твоего отца.
— Прямо-таки он?
— Мы его год пасли на Миллионке. Убивал он только девушек благородных кровей, молоденьких красавиц, и непременно русских. Примета была одна — вырезал берцовые кости. Я Фомина на подмогу вызвал из Читы, а он прислал мне твоего отца, в письме написал, мол, знает, как найти убийцу. С Пельменевым они хорошо спелись, выследили, прижали беса. Отец твой по горлу ему успел полоснуть. Думали — всё, взяли. А он вскочил и давай кромсать Пельменева. Отец твой собой его прикрыл, добить не дал. Еще час потом жил с пробитым сердцем. Не выжил. А этот выжил, похоже. И опять за старое.
— Владлен Робертович, а может совпадение? Как-то уж гладко все, на сказку похоже…
— Пельменев — мужик простой. Помню, пришел ко мне в отдел, говорит, обокрали. И про гостиницу, в которой остановился, полный расклад дал. Мы искали, где опиум китайцы варят. А они через дорогу от нас устроились. Там сотрудники наши командированные останавливались, никто не учуял. Пельменев сказал, что погода там странная, прилег отдохнуть и не услышал, как посторонние вошли. Явно с воздухом что-то не то. Оказалось, благовония там делали в подвале, там же и варили. Пельменев детали видит, как погоду. Детали эти ему говорят, что он это… А я Пельменеву верю.
— Мне бы маму увидеть?
— Утром жду. Матушке низкий поклон.
…
Продолжение читайте в журнале
