1918
Проза и стихи
Аркадий Перенов. Течёт Гунда. Повесть
Галина Базаржапова . Япон аялгаар. Мелодии хайку. Стихи. Подстрочный перевод автора
Иван Нечипорук. Горловская весна. Стихи
Конкурс малой прозы «О чём знаю только я»
Татьяна Олзоева. Дари
Александр Перенов . На Удунгинском тракте
Татьяна Спицына . По ту сторону картофельного поля
Александр Пензенский. Посылка
Ирина Белоусова. Ящик
Евгений Хохряков. Хроника запланированной смерти
Надежда Мисюркеева. Три отчества моей бабушки
Евгения Фахуртдинова . О чём знаю (не) только я
О конкурсе малой прозы
Наши публикации
Булат Гаврилов . Чингисхан. Пьеса в двух актах
Критика и литературоведение
Оксана Колмакова . Мифо-фольклорный компонент романа А. Г. Игумнова «Пузыри жизни»
История и краеведение
Юрий Неронов. Семейские или всё-таки сеймейские? Заметки дилетанта
Приобрести журнал и подписаться можно по адресу: Улан-Удэ, ул. Каландаришвили, 23, каб. 16, тел. 21-50-52
Для оформления электронной подписки (журнал в формате PDF) напишите письмо по адресу altanald@mail.ru
Конкурс малой прозы «О чём знаю только я»
Второй сезон конкурса Национальной библиотеки РБ «О чём знаю только я / Гансал би мэдэнэб», завершившийся в ноябре 2025 года в рамках Байкальского литературного фестиваля, был посвящён теме семьи. Рукописи принимались на русском и бурятском языках. В номинации «малая проза на русском языке» победителем стал рассказ Татьяны Олзоевой «Дари».
Татьяна Олзоева
ДАРИ
Дари держала в руках сломанные наушники и беззвучно плакала. Слёзы капали на раскрытую тетрадку и растворялись в синих корявых строчках песни «Не плачь, Алиса» Державина. А за спиной стояла Арюна, примеряя новый, пошитый мамой модный свингер, и подзуживала: «Миллион раз тебе говорила, не оставляй вещи на диване. Так тебе и надо». Сестра скинула свингер на стул, подошла к зеркалу, поплевала на тушь «Ленинград» и густо подкрасила ресницы. А затем, напевая что-то из репертуара Булановой, ушла на кухню. Оттуда донесся смех: Арюна сказала что-то маме, и теперь им было весело. «Наверное, опять надо мной смеются», — подумала Дари.
В их маленькой тесной квартире невозможно было развернуться и что-то оставить так, чтобы на эту вещь не сел кто-нибудь из родственников, что постоянно приезжали к ним погостить, или маминых заказчиков. А сейчас, когда Дари пришлось отдать свою кровать за шкафом эжишке, которую забрали из деревни, стало ещё хуже — негде даже порыться в сумке. Вернувшись домой после колледжа, Дари положила сумку на диван, на котором она теперь спала с сестрой. Сумка была оставлена буквально на минуточку, но этого хватило: на сумку села Арюна, и лежавшие там наушники сломались. А ведь на них Дари копила целых три месяца, экономя свои карманные деньги.
В прихожей зазвонил телефон. Мама с полотенцем в руках выскочила из кухни, сняла трубку, с кем-то поговорила и крикнула:
— Разложите стол, Дандар-ахайтан приедут, — она заглянула в зал и, увидев на диване сумку Дари, раздраженно бросила: — Дарижаб, убери свои вещи с дивана! Вечно разбросает всё!
Арюна из кухни поддакнула: «А я ей говорила миллион раз!». Дари сжала зубы, сдёрнула с дивана сумку, собрала в охапку разбросанные тетради, плеер со сломанными наушниками и на цыпочках прокралась в когда-то свой, а теперь эжишкин, закуток. Эжишка спала. На тумбочке возле кровати стояли лекарства, на железной крышечке от банки едва тлел санзай. Здесь ещё сильнее пахло травами и благовониями.
Дари казалось, что этот запах въелся в стены квартиры, в мебель и одежду, и уж наверняка её одногруппники, учуяв этот запах, морщат носы: «Головарка!». Мало ей этого дурацкого бурятского имени по паспорту «Дарижаб», тесной квартиры, деревенских родственников, ещё и этот запах. Дари вздохнула, надо положить сумку и отодвинуть от стены стол-книжку, пока мама снова не начала орать. Она присела на самый краешек кровати, чтобы сложить в сумку тетради. Эжишка заворочалась и проснулась.
— Дарижаб? Хэды час бэ? — она увидела опухшие глаза Дари и обеспокоенно спросила: — Яагаабши? Юм болообо?
— Ничего. Спи, эжишка. Прости, что разбудила. Хотя сейчас Дандар-ахайтан приедут.
— Бодохо болоо. Ямар зоболонтой юмбэ. Удэр бури хун ерэжэ, шамда hаалта хэнэгуу? — эжишка улыбнулась, а Дари, сначала не поняв шутку, хотела согласиться, но вовремя прикусила язык.
Гости бывают у них почти каждый день. То двоюродные сестры, что учатся в пединституте, то братья из деревни, то мамины заказчики. А в последнее время гостей стало ещё больше — у них за месяц побывали, наверное, все родственники и односельчане эжишки.
Когда приехали Дандар-ахайтан, слёзы Дари уже высохли, но обида ещё стояла в горле комком. Ахайтан приехали с тётей Женей, старшей сестрой мамы и дяди Дандара. Теперь гости сидели за столом, чинно интересовались здоровьем эжишки, делами мамы и расспрашивали сестёр об учебе. Старшая Арюна, золотая медалистка и нынче студентка экономфака ВСТИ, с видимым удовольствием делилась своими очередными успехами. Мама смотрела на неё и улыбалась. Арюна — мамина гордость. А Дарижаб — просто учащаяся колледжа, поэтому девочка помалкивала, да и сказать особо нечего.
Тётя Женя при взгляде на неё всегда хмурилась: наверное, Дари портила всю семейную «статистику» — все двоюродные и троюродные сестры окончили школы с медалью и учатся в вузах, и только Дарижаб бросила школу после десятого, не доучившись год до окончания школы, и поступила в какой-то колледж, всего пару лет назад бывший обычным ПТУ.
Дари была уверена, что так на неё смотрят все родственники. И только эжишка смотрела на неё с любовью и нежностью. Ей было неважно, где Дарижаб учится и какие оценки она получает, эжишка любила её просто потому, что она есть.
Девочка так и сидела за столом, насупившись, ковыряя вилкой кусочек торта, что принесли с собой гости. «Дарижаб!» — эжишка окликнула её, улыбнулась и тронула рукой мочку уха. Дари улыбнулась в ответ и подняла было руку, чтобы ответить, а потом опустила: она же уже взрослая.
Ей было восемь, когда она впервые приехала к эжишке на лето одна, без сестры и мамы. Слёзы лились ручьем, не хотелось ни играть, ни читать, ни смотреть, как эжишка доит корову и белые тугие струи бьют в стенки оцинкованного ведра. И тогда эжишка рассказала ей секрет: в дальнем лесу за озером Шэлэ есть волшебное королевство маленьких человечков, где все здороваются, трогая себя за мочки ушей. Девочка забыла и про слезы, и про маму с сестрой, что уехали без неё на Чёрное море, и каждый день просила эжишку рассказать ей про то королевство. А уезжая, она сказала: «Эжишка, мы теперь будем здороваться как в том королевстве. Только мы с тобой и больше никто. Это будет наш с тобой секрет». С тех пор первым делом по приезде в деревню Дари обменивалась с эжишкой их тайным знаком. Но в деревню Дари не ездила уже года два, да и ей сейчас уже шестнадцать, она уже взрослая. А с этого года эжишка живёт с ними, теперь туда и вовсе незачем ездить, и старые сказки остались там, в далёком детстве.
С утра на кухне, как и весь последний год, творился полный бедлам. Весной мама вышла на другую работу, куда нужно было ходить каждый день, а не сутки через трое, как раньше, девочки вернулись домой из интерната, и теперь утренние сборы на работу и учёбу превращались в бесконечное ожидание: то туалет занят, то ванная, и в крошечной кухне слишком тесно для трёх, а с переездом эжишки уже и четырёх взрослых женщин.
— Дари! Ты снова не помыла посуду! Помой сейчас же! — Арюна сердито швырнула в лицо Дари полотенце и села за стол.
Мама сняла с плиты сковороду с жареной картошкой, поставила её на деревянную разделочную доску, что заменяла им подставку под горячее, но немного промахнулась. Сковорода пошатнулась, а Арюна, попытавшись поправить её, обожглась и схватилась за мочку уха.
— Осторожно, горячее же! — мама с беспокойством наклонилась к Арюне. — Сильно обожглась?
— Не, нормально.
— Ну, хорошо. Дарижаб, что стоишь, вытащи аптечку, там где-то облепиховое масло было.
Дари, глядя на сестру, машинально схватилась за уши, но, опомнившись, тут же вскочила на табурет и полезла за аптечкой. Табурет пошатнулся, и Дари отчаянно замахала руками, пытаясь удержать равновесие. В глазах потемнело от страха, но пальцы уже цеплялись за что-то. Дверца шкафчика, в которую она судорожно вцепилась, с треском распахнулась. Не удержавшись, Дари полетела вниз следом за табуретом, и сверху на неё посыпались контейнеры, банки, целлофановые пакетики с крупами и, завершая катастрофу, на всю эту гору рухнула аптечка.
— Вот балда неуклюжая! Ты там живая? Ничего не сломала? — суматошно тараторя, мама и Арюна выгребли из-под завалов Дари. — Цела?
— Ага. Только локоть стукнула. Болит.
— Ну-ка, покажи. Да ничего вроде, кости не торчат, вывиха нет, — мама ощупала руку и с видимым облегчением выдохнула.
— Дарижаб, бараг гуш? — из зала на грохот прибежала эжишка и теперь с беспокойством оглядывала внучку. Дари поспешила заверить, что всё у неё в порядке.
— Ладно, я пойду на работу, а вы, девочки, завтракать и на учебу. Не опаздывайте, — мама с досадой посмотрела на кавардак и стоящую посреди него Дари. — Приберитесь, вдвоём будет быстрее. Эжы, басагад бараг, эндээ сэбэрлээд, hуралсалдаа ябанаабдаа. Та телевизор хаража байгыт.
Мама увела эжишку в зал, уложила её на диван, включила телевизор и через несколько минут ушла на работу.
— Блин, я опаздываю, — Арюна, глянув на ручные часики, резко вскочила. — Сама уронила, сама и уберёшься.
— Но я тоже опаздываю! Помоги мне, ради тебя же полезла.
— Вот ещё! Это же не я такая растяпа неуклюжая, — хмыкнула Арюна и вышла из кухни.
И, пока Дари поднимала с пола банки и контейнеры, сестра уже собралась и хлопнула дверью. Девочка вздохнула и продолжила уборку.
Спустя получасового разбора завала и мытья посуды, Дари, опоздав на первую пару, собралась выходить из дома.
— Дарижаб, — тихо позвала её эжишка.
— Я опаздываю, уже первую пару пропустила, — цыкнула с раздражением Дари. — Чего тебе?
— Ерэ даа, удаан шамай барихагуйб, — эжишка, привстав с диванных подушек, поманила рукой Дари.
Глянув на настенные часы, Дари нехотя подошла. Эжишка сунула ей в руку смятые, теплые от её ладони купюры.
— Хомпет өөртөө абаарай.
— Ну ты чего, зачем? И для конфет я уже взрослая, могу спокойно и без них. И говори по-русски, а? А то я так стараюсь от акцента избавиться, а слышу бурятский — и снова начинаю с акцентом говорить…
— Ородоор говорить постараюсь. Бишнии хугшэрөө, мартамхай болоод, ород угэе hанахаа болёоб. Хомпет бэшэ hаа, что-нибудь другое купи, хамагуй. Для радости юумэ абаарай, — прошептала эжишка, погладив Дари по голове.
Дари сглотнула появившийся комок: «Спасибо, эжишка». Неловко чмокнула эжишку в щеку, стараясь, чтобы она не увидела набежавшие слёзы, и выбежала из зала: «Я ушла, пока!».
Вечером Дари пришла в новых наушниках. Теперь снова можно погрузиться в музыку и перестать слышать этот бесконечный домашний шум: мамино ворчание, ругань сестры, доставучие вопросы гостей и раздражающую бурятскую речь. Наушники стали её крепостью, за стенами которой она чувствовала себя хорошо и спокойно.
Спрятавшись в своей «крепости», Дари повеселела и стала меньше обращать внимания на придирки сестры и вечных гостей. Ей стало казаться, что теперь они даже меньше ругаются, так как Дари просто мало что слышала и мало на что реагировала. Тем более что она старалась после учёбы приходить позже, быстро мыла посуду, тут же на кухне делала домашку, пока мама с сестрой смотрели в зале «Санта-Барбару», и ложилась спать.
В выходной приходилось с утра быть дома. Да ещё эта еженедельная генеральная уборка. Дари вздохнула, нацепила наушники, сунула плеер в карман халата и пошла за тряпкой. Прибираясь в зале, Дари заметила, что лекарств на тумбочке у эжишки стало больше. Девочка аккуратно, стараясь не разбудить бабушку, стала вытирать пыль с тумбочки. Эжишкины смешные очки с толстым узлом лейкопластыря на дужке тоже покрылись пылью, так долго она их не надевала. В последнее время эжишка стала больше спать и почти не смотрела телевизор. Спала она беспокойно, ворочаясь и легко просыпаясь от шума. Эжишка как-то вся высохла, стала ещё меньше, желтые морщинистые руки покрылись темными пигментными пятнами, кожа стала сухой и тонкой. Девочка погладила эжишку по руке и продолжила вытирать пыль, подумав, что, если она задержится с уборкой, мама снова будет кричать и разбудит эжишку. А ещё подумала, что мама обязательно будет повышать голос, просто пытаясь до неё докричаться через её «крепость». Дари выключила плеер, но наушники не сняла — вот закончит с пылью и снимет.
— Дарижаб! Помоги нам отодвинуть шкаф, — крикнула мама из своей спальни.
Девочка, вытиравшая в этот момент железные ножки кровати, вскочила, но наступила на полы накинутого на домашнюю одежду халата и упала. В зал вошла мама и сдёрнула с её головы наушники.
— Дарижаб! Опять не слышишь?! Вечно ты в своих наушниках! Возишься тут два часа уже, вон Арюна уже на кухне всё помыла, мне помогает в спальне, а ты! — тихим голосом начала ворчать мама.
— Конечно, твоя Арюна молодец! Твоя гордость! Это я твой вечный позор!
Дари скинула халат, оставшись в домашних джинсах и футболке, выхватила из кармана плеер, из рук мамы наушники, сунула ноги в кроссовки и выбежала из квартиры. Мама даже не окликнула.
Потом она долго гуляла по району, а проходя мимо окон, вслушивалась в жизнь других семей за ними. Там что-то бубнил телевизор, кто-то смеялся, где-то шло застолье. «Уж у них-то нет любимых и нелюбимых детей. А то и вовсе, ребёнок в семье один, и у него всё есть, не надо с кем-то делить, и одежда ему сразу новая покупается, а не достается от старших», — подумала Дари. И только услышав знакомый звук заставки «Санта-Барбары», она поняла, что уже довольно поздно и надо возвращаться домой.
Дверь в квартиру была открыта. В прихожей сидела Арюна и тихо плакала. Дари удивленно вскинула бровь, но когда вошла, то поняла, что дома только они вдвоём.
— Эжишке стало плохо. Скорую вызвали, мама с ней уехала в больницу, — Арюна посмотрела сквозь Дари и встала. — Дарижаб, ложись спать. Мама, наверное, только завтра утром приедет.
Уснуть Дари смогла только под утро. Проснулась, только когда приехала мама. У неё было серое лицо и опухшие глаза.
— Эжимни ябаа, — сказала мама.
Потом она вытащила из кухонного шкафа аршан и заставила их умыться. Зажгла санзай и трижды окутала им сестёр. И хотя Дари ненавидела запах санзай, сейчас он помогал — дарил успокоение и тепло.
Все дни до похорон в их маленькой тесной квартире постоянно толпились люди. Приходили родственники, знакомые эжишки, мамины друзья и коллеги. Арюна и Дари сбились с ног, разливая чай и убирая со стола, но никто из них ни на что не жаловался, и они даже не ругались. И в день похорон эта крошечная квартира неведомым образом вместила два десятка человек.
Все говорили об эжишке, вспоминали, какой она была трудолюбивой, сильной и доброй. Иногда даже вспоминали смешные истории, связанные с эжишкой, и улыбались. Дари сначала было возмутилась про себя: разве можно смеяться в такой день, а потом, подумав, успокоилась. Так и должно быть: эжишка бы не хотела, чтобы все они убивались от горя.
Вдруг поднялась тётя Женя. Странным взглядом посмотрела на Дари и пару раз кашлянула, прочищая горло.
— Наша эжи оставила наказ. Она просила, чтобы я передала эти слова, когда её не станет, — голос тёти дрогнул, и она снова прокашлялась. — Слова для её отхончика Дарижаб. Она сказала: «Скажи ей, что она — моё самое дорогое сокровище. Она кажется колючей, как растение «верблюжий хвост», но на самом деле она очень нежная и ранимая, как подснежник. Пусть не боится быть собой».
Тётя вытащила из кошелька старинную серебряную монету и протянула её девочке.
— Это она оставила тебе. Сказала: «Самое дорогое — не то, что блестит, а то, что согревает».
Дари сжала в ладошке монету. И почему-то эта монета не была холодной, а очень тёплой, почти горячей, как эжишкина лепешка, которую она замешивала на сметане и стряпала на сковороде в летней кухне. Девочка тронула мочку уха, и от осознания, что ей никто не ответит, глаза снова наполнились слезами. Она подняла глаза и сквозь слёзы увидела, что все родственники смотрят на неё не с осуждением или жалостью, а с нежностью и любовью. А мама и Арюна смотрят с доброй улыбкой, тоже смахивая слёзы.
Ночью они втроём сидели на диване и вспоминали, как проводили лето в деревне у эжишки. Дари вспомнила, как Арюну чуть не забодал бык, а Арюна — как Дари обожгла руку на плите и как эжишка, испугавшись, чуть не искупала её целиком в ведре с молоком. А потом Арюна сказала:
— Эжишка тебя любила как-то по-особенному. Мне как старшей приходится быть сильной. А ты — младшая, делаешь, что хочешь. С тебя никто никогда ничего не требовал…
Дари посмотрела на сестру и впервые увидела в ней такую же девочку, как и она сама. Такую же потерянную и так же, как и она, потерявшую близкого человека.
— Тебя она тоже любила. Просто мы разные, и она по-разному это показывала.
Они обнялись в темноте, и впервые с самого мелкого детства Дари чувствовала в сестре родную душу.
Спустя несколько месяцев в их маленькой квартирке снова ждали гостей. Гости никогда не переставали к ним приходить, но сейчас это был особенный день, поэтому готовились к нему всей семьей. Мама, Арюна и Дари лепили буузы.
Эжишка говорила, что лепить буузы нужно всем вместе, потому что это то, что делает всех сильнее. В детстве Дари не очень понимала, как это. Разве от того, что ты лепишь буузы, можно потом победить на Сурхарбане? Эжишка смеялась и говорила, что именно так, если лепить буузы всей семьей, обязательно всех заборешь. А теперь Дари знала, что буузы лепят вместе, чтобы семья стала крепче. И семья — это и есть та самая крепость, где хорошо и спокойно.
Дари улыбнулась воспоминаниям и машинально тронула мочку уха. А потом взяла кружочек теста, положила ложку фарша и стала ловко защипывать края. Вдруг ей в голову пришло, что они с сестрой ни разу за весь день не поругались. Хотя, поругались вроде как: Арюна сказала, что у неё защипы слишком толстые, а Дари ляпнула, что у сестры фарш из дырочки вылезает. Но это даже не ругань была, а так, шутливая перебранка.
Зазвонил телефон в прихожей. Дари встала и по пути задела стул со своей сумкой. Сумка лежала на стуле, и никто не требовал её убрать. Но пришла мысль, что к моменту прихода гостей лучше убрать её к себе в закуток.
— Дарижаб, — раздался голос мамы. Дари обернулась, ожидая, что сейчас мама скажет про сумку.
— Там в прихожей в пакете хлеб, принеси его, раз по пути, — мама улыбнулась, а Дари вдруг поняла, что сейчас у мамы улыбка не такая как раньше, усталая и грустная, а настоящая, такая добрая и нежная.
— Арюна, это тебя, — Дари положила снятую трубку на столик, пошуршала пакетом, вытащила хлеб и отдала маме. Затем забрала со стула сумку и унесла к себе на кровать. На тумбочке у кровати увидела эжишкин подарок — монету. На сердце сразу стало теплее, будто эжишка погладила её по голове.
Сегодня Арюна пригласила на день рождения сестёр и подруг. Снова соберётся большая толпа, но тесно не будет. Дари теперь это точно знала. Потому что в доме, где так улыбаются, никогда не бывает тесно. Тесно — это когда в душе нет места друг для друга. А сейчас там так просторно, что хватит места всем: и на семью, и на гостей, и даже на сумку.
