​Литературная гостиная «Бурятии»: рассказ Юрия Невского «Длинный лучик»

Литературная гостиная газеты «Бурятия» знакомит читателей с творчеством улан-удэнского автора, члена Московской организации союза писателей Юрием Невским. Свою литературную деятельность он начинал на страницах газеты «Молодёжь Бурятии», а сейчас является сотрудником журнала «Байкал». Предлагаем вашему вниманию его рассказ «Длинный лучик».

Мои родители побывали в круизе по Юго-Восточной Азии — в советские времена это боль­шая редкость. Туристический лайнер, на котором они путеше­ствовали, был первым из СССР, посетившим Манилу, столицу Филиппин. Местные жители проявляли к «посланцам доброй воли» чудеса радушия и госте­приимства. Но вот наступил час прощания, корабль отходил от пристани. Собравшиеся маниль­цы, а это была огромная толпа, кидали на борт разноцветные ленты серпантина. Таков обы­чай. Тысячи бумажных «нитей», я это видел на фотографиях, соединяли руки тех, кто прово­жал, — и отплывающих. Рассто­яние между берегом и судном неумолимо росло, бумажный серпантин, трепещущий от ве­тра, был непрочен. Ленточки рвались одна за одной, пада­ли в волны. В этом опреде­лённый смысл, есть примета. У кого дольше всех остаётся единственная необорвавшаяся «нить», загадывает желание — и оно обязательно сбудется.

...Я рассказал об этом опыт­ному байкальскому туристу, вдоль и поперёк исходившему Прибайкалье, дяде Джойгану. Мы беседовали с ним об испы­таниях, которые выпадают оди­нокому путнику, преодолеваю­щему безбрежный океан леса. Хотя... правильнее, это я пристал к нему со своими «одинокими путниками» и «безбрежными океанами». Он внимательно слушал, не перебивая.

О! А я-то приплёл

вселенную звуков и голосов

причащение таинств ночи

мантию заката с кровавым подбоем

косы небесных дев манящей прохладой касающиеся лица

ведь чем дальше уходишь «под полог таинственного леса», говорил я — тем глубже погружаешься в самого себя. И, подобно рвущемуся серпан­тину, исчезают прежние связи с миром, оставшимся в «невоз­вратных далях». Бурелом, за­валы, дикие каменистые осы­пи, скальные прижимы, мерно бьющий в берег прибой — мои перечисления были «суровы». Я убеждал патриарха самодеятельного туризма Бурятии, что всё окружающее начинаешь воспринимать с иной точки зре­ния... Происходит завихрение внутренних энергий, отчего из глубин сознания восходят мощ­ные «придонные» течения древ­них таящихся страхов. И мрак наступающей ночи, и плотная стена обступивших древесных стражей готовы сомкнуться, по­глотить тебя, как только погас­нет спасительный свет костра, остынет его жар.

— Ну, ты же обычный город­ской житель, — дядя Джойган только пожал плечами. — Быва­ешь в тайге две, от силы три не­дели. Всё происходит очень бы­стро для тебя. Вдруг оторвался от привычного «дикого» мира, где тысячи людей и ежеминут­ные связи. И оказался в гармо­нии Природы.

Да, это верно, дядя Джойган!

И стволы в наступающих су­мерках, бывает, обратятся кра­дущимися древесными охотни­ками — тут же замирающими, стоит мгновенно обернуться. И причудливые рисунки коры на стволах наполнятся глубокой тенью, напоминая чьи-то доро­гие прежде, но забытые лица. Глупая птица вскрикнет, что- то пророча. Закачаются ветки, раздастся хруст. Послышится беседа двух друзей (один из них трагически погиб десять лет назад). Забормочет ручей, застучат камешки. Костёр раз­горится, но померкнет, зловеще уставя багровый зрак.

— Ну-ну... — предостерёг меня опытный пешеход-странник. — Ты же сам говоришь, что в похо­де постоянно занят. Так и есть! Рыбалку не пропустить, лагерь разбить, натаскать колодин для костра, с ужином не прогадать. Некогда размышлять о посто­роннем. А то никакого пути не будет. Занесёт, закрутит-завер­тит в такой глухомани, никогда оттуда не выбраться.

Он рассказал о тех, кто на заре самодеятельного туризма уходил в «зелёное море тай­ги», как поётся в песне. А опыт ещё только накапливался… И не только стертыми в кровь нога­ми, аллергией на таёжный гнус, непреходящей «диареей путе­шественника». На пожелтевших страницах туристических отчё­тов едва проступают последние слова замерзших на ледяных перевалах, прерывистые пре­дсмертные хрипы задавленных снежной лавиной, осталось лишь восклицание сбитого и унесённого бешеным течением горной реки.

И вот иду тропой вдоль бере­га Баргузинского залива. Тропа сворачивает на север, прихо­жу к Боковым Разборам, вижу на тропе останки медвежьего скелета. Затем старая разбитая полузатонувшая баржа. От неё недолго до устья ключа Кукли­ха. Ещё одна ночёвка. На другой день оставляю тропу, углубля­юсь в лес.

Стираются столбики антенн в телефоне — да пусть пропадет дурацкая связь! От неё одна морока. То появится, поманит обманчивой надеждой; и тут же исчезнет, как раз тогда, когда больше всего необходимо ус­лышать живой, спасительный голос.

Беру азимут 135 градусов, который по кратчайшему пути выведет на водораздел. Перед самым подъёмом на гребень тайга отступает, редеет, и ещё выше рядом со мной взбирают­ся только кустики стелющейся ивы, да закалённые высокого­рьем кусты кедрового стлани­ка. Последние метры затяжного подъёма… В лицо веет тёплый ветер Чивыркуйского залива. Открывается величественная горная панорама. В синеватой дали причудливо изломанные или неожиданно гладкие вер­шины Баргузинского хребта. Направо серебристая гладь Бар­гузинского залива, за ней теря­ются вдали просторы Икатского хребта. Еще правее из дрожаще­го марева Байкала поднимают­ся горы хребта Улан-Бургасы…

Сбрасываю рюкзак, сажусь на поваленное дерево, блаженно вытягиваю гудящие ноги.

Достаю маленькое зеркальце, ловлю ускользающий отблеск заката. Мой золотящийся лучик преодолевает пять с полови­ной тысяч километров, тёплым солнечным зайчиком играет на щеке Марины. У меня семь ве­чера, а в Москве — минус пять часов — два часа дня. Набором световых сигналов, длинными и короткими блесками по принци­пу азбуки Морзе, что использу­ют морские сигнальщики, пере­даю нужный текст

молитвами Святых Отцов вышел уникальный водораздел зпт

можно одновременно наблю­дать Триединство хребтов тчк

Марина принимает и расшиф­ровывает моё послание. Улыба­ется, тепло её улыбки касается меня. Я представляю, как блики расцвечивают меняющиеся пей­зажи в окне электрички, стоит немного зажмурить глаза… Она едет в Троице-Сергиеву Лавру

припадаю молитвами стопам Преподобного

защите спасении коварных байкальских медведей

ну, конечно! По мнению Мари­ны, здешние косолапые, взявши друг друга за лапы, так и хоро­водятся вокруг.

Обширное горное плато про­стирается на север, постепенно набирая высоту; отсюда видно несколько куполообразных вер­шин, сложенных из выветрен­ных, слоистых массивов; чем дальше в северном направле­нии, тем они выше. Их обвивают каменные россыпи-морены: по­хоже, многотуловый космиче­ский ящер, прилетевший из не­ведомых глубин, рухнул здесь, залёг в вековой дрёме… Разбро­сал бугристые лапы, вздыбил гранитные рёбра, раскатил се­рые валуны-позвонки, ощерил стертые от ветров клыки. В его шкуру, пёструю от розовой, ба­гровой, темно-зелёной накипи мха, воткнуты белесые леси­ны — или полуобломанные, или рухнувшие от бурь и времени; кое-где по склонам взбегают жёсткие гривы стланика, а где- то корявые низкорослые берёз­ки вцепились в бока каменного змея… Чешуя поблескивает рез­кими гранями, контрастами от глубокой тени, иссиня-чёрной, в воронье крыло — к открытым сколам, серебрящимся, или с графитным лоском, или дающих на мгновение ртутный отсвет от игры скользящих лучей за­ходящего солнца. Я вспоминаю, как Марина замирает у окна в зимнее утро — и лёгким движе­нием руки дирижирует садом, — с тремящимся, проползающим мимо нас змеем в серебряной шкуре, льющим холодный кос­мический отсвет на её тело. Эта картина, возникшая перед моим внутренним взором — замкну­тый, обрамлённый морозными узорами на нашем окне, образ, — вставлен в безмерную про­странственную картину,

Она дирижирует садом — ба­рабанами дождей и литаврами ветров, тихой клавишной по­ступью снегопадов, органной мощью стволов, сотней скри­пок ветвей, взметающих му­зыку порывами или шелестом. Серебристые всполохи сада сбе­гают по ней таинственными знаками. Передо мной чистый лист бумаги, тонкая кисть. Хорошо, Хайдеггер дал настав­ление: «Когда во мраке зимней ночи вокруг хижины бушует снежная буря с её свирепы­ми порывами ветра, когда все окрест застилает снежная пе­лена, всё скрывая от глаз, вот тогда наступает время торже­ствовать философии». Да, ведь задача философа, думаю я, уло­вить и запечатлеть мгновения этих серебристых серпантин­ных ленточек, бросаемых бли­ками из сада, скользящих по её телу, выразить это в словах, на бумаге; но при этом, может быть, обмакнуть кисть в золо­тые, солнечные тона, качаю­щиеся где-то на донышке души — как и «черноокие андалузки», что томно покачиваются под шаг мулов в стихотворении Алоизиуса Бертрана, восклицая: «Пресвятая дева Аточская, по­милуй нас!».