861
То было затаенной мечтой Холли. С джинсами, легенсами, жакетами, юбками «Стреми» и батонами осенней теплоты, что разломили мы с тобой в одночасье. Я никогда не притворялся. Не притворялся, когда говорил, — Холли — самая замечательная девушка на свете. И у нас похожие глаза, с заметной мерцающей изумрудной грустью.
Целуемся на солнце. Заветренные губы и руки в кулаки с побелевшими костяшками. И так шутится — о! так шутится! — Что у тебя совсем волосатые ноги и подмышки.
В этот момент Холли дает мне затрещину.
«Илаяли!» — шепчу я и чувствую, что краснею. Мы долго сидим между львами и горящими спичечными коробками.
— Фьють!
Наверное, это не к добру. Мама мне сказала, что на даче во второй раз зацвели подснежники.
«Наверное, это не к добру, — думала Холли. — А к долгой долгой разлуке».
Да! Это было затаенной мечтой Холли. Привезти меня на дачу своих родителей на «Пятый километр» и поставить меня с завязанными глазами посреди скрипучей мебели, смешной посуды в стиле «Федорино горе», грампластинками на гвоздиках Горовца и Ободзинского. А ночью. Ночью в постели мы отводили друг от друга тени веток деревьев поцелуями и ласковыми подколами в области секса.
Но... Машина любви выехала на встречную полосу движения — и мы разбились.
Потом я отпустил бороду и усы, а Холли уехала за границу. Целых два года я вынимал из коробочки забытое Холли сердце. Играл на губной гармошке и смотрел на ее красные польские сапоги со скошенными каблуками.
«Отчего ты так грустен со мной? — писала мне моя принцесса Илаяли.
«Ты видишь, я взялась за ручку двери. Прощай!»
Прощай...
— Слышишь? Милый мой, хороший ... Растояние — не власть, а обман звезд.
И уверяю тебя: все счастливо устроится и на машине твоего брата будем вповалку лежать на заднем сиденье его «Форестера», засыпать и слышать в ушах птичий голос Намгар. Залезли на горушку и смотрели вниз на фестивальное море счастливых людей с включенными телефонами. «And out come the wolves». И на занозистой полке на веранде «ильмариллион», Дж. Р.Р.Т. и «Черная Книга Арды». Не знаю, не читал. В дрековых чарных мечтах, Холли, сенсей твой сказал. Стекла окон замирающих дней целовал.
Дима Ревякин поет «Сансару». Прожектор перебегает по лицам, полузакрытым глазам, запястьям с разноцветными ленточками. Летучие мыши пикируют на белый нейлон ветровок.
«...Среди вечерних Дамье в зеленых халатах со звездами, сам молчаливый и грусти моей не избыть. Гребень моей головы холодят снегири. Брошено брошево вниз. Эта песня о парне порочном. В парке стоит на тропинке, глядя тревожно вдаль, здесь в этом пабе, возле стойки осталась его печаль».
Из письма Холли мне. «Кошатина! Здравствуй! Сижу напротив нашего кинотеатра. 20.40. Свежо. Вспоминаю, как мы смотрели «Чужой». Пишу письмо в светлый родненький Улан-Удэ. Жду того дня, когда я наконец буду твоей женой. Твоя девочка любит белых кошек с черными носами и черных котов с белыми усиками и рыжих тоже. Люблю, мучаюсь, жду. Ты обещал сходить в церковь и помолиться за нас. Очень тебя прошу, Кошатина!»
Я стою на балконе. Гремит гром, сверкают июльские молнии над хоббитским городом имени принцессы Илаяли. — Холли, — я ставлю the end.
