930
Я скучаю по Улан-Удэ. Я скучаю по многоцветию его улиц, по блеску ночных огней, по переливчатым напевам фонтанов, по уютным скверам, по детскому смеху на леденцово-ярких горках, по лазурному небу и чистейшему солнечному свету. Но больше всего я скучаю по дружелюбию незнакомцев. Каждый раз, выходя на прогулку, я знала — сегодня обязательно будет интересная встреча, будет разговор, будет рассказана и услышана история.
Город — светлое и спокойное место, особенно его старые районы. Про такую энергетику говорят «намоленная», похожую я чувствовала только на Алханае при восхождении в горы, в храмах Таиланда и на старом кладбище в Эдинбурге. А за границами города — медовые степи от края до края, вековое спокойствие гор, ласковый ветер, полный сладким ароматом трав.
Люди ежедневно рассказывают что-то друг другу, плетут городскую изнанку строками своих судеб, каждая беседа, как кирпичик, понемногу наново выстраивает стены пятиэтажек в спальных районах, байки и суеверия зеленым плюшевым мхом нарастают на каменной кладке университетов и больниц. Хоровые рассказы о жизни, о себе, о любви и смерти — прочная тканевая основа вышивки будничной жизни.
Психологи называют «синдромом попутчика» такой феномен — часто мы делимся своими потаёнными переживаниями с теми, с кем нас судьба сводит всего на несколько минут, чтобы снова развести в толпе до того, как мы пожалеем о своей случайной откровенности. Я до сих пор слышу голоса своих «попутчиков».
«Мой дядя очень любил и уважал свою бабушку Сэсэг, — тихо делится со мной соседка. — Когда ему было двадцать два, она скоропостижно умерла, не дождавшись рождения правнучки. Убитый горем, дядя нашел утешение в том, что проводил все больше и больше времени со своей молодой беременной женой. Видя, как ему тяжело, любимая предложила назвать дочку в честь бабушки, чтобы почтить ее память. Дядя с радостью согласился. Девочка родилась летом — прекрасный цветочек, задорная, живая, как солнечный зайчик, до мурашек похожая на свою прабабушку Сэсэг. Когда малышке было около трех лет, они с отцом возвращались из гостей на автобусе. Внезапно взгляд малышки стал тяжелым, взрослым и до боли серьезным. Внимательно посмотрев на отца, она тихо спросила: «А помнишь, я подарила тебе желтый грузовик? Куда ты его потерял?». По спине у мужчины прошел озноб. Бабушка действительно дарила ему такую игрушку в далеком детстве, она была одной из самых его любимых… Ушедшие возвращаются к нам, и иногда они совсем рядом, только руку протяни».
«Я так любил ее, так любил», — хрипло жалуется паренек товарищам, стоящим рядом на остановке. Голубой берет ВДВ, лихо заломленный налево, крепкая папироска в руке и бешеная тоска в глазах. — «Я дочку хотел, говорил, что принцессой будет. Весь мир положил бы к ее ногам, любого убил бы за ее слезинку. А она ушла, так трусливо кинула меня, даже записки не оставила, собрала вещи и убежала, пока я на сборах был. Прихожу, открываю квартиру — и только эхо от шагов, так пусто сразу стало без нее и без ее барахла. Потом оказалось, что подруги-змеи наговорили, напели про меня, что видели там, с одной, настроили против. Я, как узнал, в глазах потемнело. Думал, уже успокоился к тому моменту, но неееет. Скорей на колеса и двинул к ней в Гусинку, она к родителям убежала. Полночи под окнами орал, на коленях стоял, думал, что теща уже собаку спустит на меня, как слышу — калитка скрипнула. Стоит моя, смотрит, а в глазах так и плещется, что простила уже, давно простила, и ждала, ждала, когда же я приеду к ней, дурак…» Ребята прыгают в подошедшую «двойку», он говорит еще что-то, но я уже не слышу…
Пожилая женщина с ясными ласковыми глазами, услышав мой рассказ о переезде к мужу, начинает вспоминать: «Я тоже с мужем познакомилась вдали от дома, на БАМе, потом решили переехать к нему домой, в Улан-Удэ. Все по командировкам мотались, дома почти не были, ждали пенсии, как Божьей милости, чтобы пожить спокойно. У нас дачка в Эрхирике, все мечтали, как переедем туда жить и носа не высовывать к людям. А заболел он, тяжело. Начал на глазах гаснуть. У нас же здесь, на Машзаводе, к поликлинике крутой подъем, даже лавочки стоят между пролётами, чтобы можно посидеть и отдохнуть. Вот поднимаемся с родным моим потихонечку, сядем и смотрим на домики, говорим, говорим, говорим, и никак не можем наговориться. Это же такое счастье, когда жизнь прожил с человеком, а все взахлёб с ним обсуждаешь, — помолчала, вздохнула. — Вот уже три года, как его нет. Каждый раз, как иду к терапевту, сажусь на «нашу» лавочку и разговариваю с ним мысленно, пока все-все новости не расскажу… Цените, девочки, своих любимых. Жизнь так быстро промелькнет, не успеешь и оглянуться».
Усталый таксист трёт глаза: «Снова не выспался, работал ночью. У нас с любимой четверо ребятишек, жизнь и здоровье положу, чтобы вырастить их в спокойствии и благополучии. На двух работах на полную ставку, и подрабатываю еще иногда, таксую, когда не рубит от усталости». Вдруг улыбается: «Но когда прихожу домой, а жена встречает у порога и будто сияет, а у меня на душе как будто море разливается. Целый Байкал спокойствия и мира. Сразу силы возвращаются ко мне, готов горы свернуть ради них».
В женской консультации красивая большеглазая девочка лет двадцати ждет вместе со мной приема психолога. Обнимает живот, безостановочно поглаживает, а взгляд полон печали. Не удержалась и спросила у нее, все ли хорошо. «Будет. Будет хорошо, — спокойно и твердо говорит она. — А пока не очень. Я сирота, у меня совсем никого не было никогда. Встретила его, как огнем горела, думала — вместе будем до конца. Сына все хотел, уговаривал. Квартиру снимали, на заводе работал, упахивался. А потом пришла к ним новая секретарша, и кончилось мое маленькое счастье. Стал пропадать в ванной с телефоном, задерживаться. Классика жанра. Ушёл окончательно, когда я на пятом месяце была, даже и не оглянулся. Только бросил на прощание, чтобы я и думать не смела на алименты подавать, якобы не его это ребенок. Видимо, чтобы совесть свою черную успокоить, облегчить свой подлый уход. Но я не одна теперь. Девочка у меня теперь будет, сокровище мое. Беречь ее буду и так любить, чтобы ей этой любви и этого тепла хватило на долгую-долгую и счастливую-счастливую жизнь…»
На детской площадке бабушка обнимает девочку лет пяти, спрыгнувшую к ней из подъехавшей высокой машины. Девочка доверчивым котенком утыкается бабушке в живот, поднимает ясные глаза и заливисто смеется. Я не удерживаюсь от улыбки в ответ. Женщина ловит мой взгляд и объясняет: «У нее родители оба в военной структуре работают — и дочка моя, и ее муж. Допоздна на работе, загруженные бумажной волокитой, некогда за детьми смотреть. Я младшую забираю с утра в понедельник, а старшую они сами в школу отвозят, после уроков — сразу ко мне, — вздыхает. — Дочка тяжело мне далась, врачи бесплодие ставили. Я из кабинета очередного выходила и выла от бессилия и злой тоски, что не получается у меня такое простое женское дело. К Янжиме несчетное количество раз ездила… Столько молила небеса о милости, что потом даже не поверила сначала, что тяжелая стала. Родила ее поздно, вся синяя была от недосыпа и усталости. Что легко дается в двадцать — куда тяжелее, когда тебе четвертый десяток пошел. Всё хотела для себя пожить, как подниму ее, а вон оно как повернулось. А я и рада теперь. Во внучках — мой свет и смысл». Взявшись за руки, они уходят, а я долго-долго смотрю им вслед.
Все звучат и звучат голоса. Каждый день люди встречаются, расстаются, теряют, находят. Просто живут. Льются по улицам живой блестящей рекой автомобили, звенят трамваи. Смеются дети, любимые и долгожданные. Из тонкого пунктира сердцебиений слагается громкий и ровный пульс большого и шумного города.
Да не умолкнет он никогда.
