​Мужчина в самом расцвете сил

Йосси Кински родился в 1980 году в еврейской семье инженера. Выпускник Университета культуры и искусства по специальности «художественное творчество и экран­ная драматургия (сценарист)». Публиковался в журналах «Новый Континент» (США), «Крещатик» (Украина), «Homo Legens» (Москва), Чайка (США), в интернет-журнале моло­дых писателей «Великоросс». Автор более 10 киносценари­ев, нескольких театральных пьес. Автор книги «Холодное солнце тёплой зимы». (Издательство «Алгоритм», Москва), большой друг литературного журнала «Байкал». Предла­гаем нашим читателям познакомиться с творчеством авто­ра многочисленных новелл.

НАТЮРМОРТ

Я мужчина, как говорится, в самом расцвете сил. Ну или средних лет, как часто, смеясь, поправляет меня старшая сестра. В одном мы с ней единодуш­ны: я так и не повзрослел за эти годы. А когда за открытым окном бунтует душистая весна, воспоми­нания захлёстывают меня и отправляют в то цвету­щее время, в котором мне 13 лет.

Будучи хилым и бледным городским жителем, с середины мая я ежегодно отправлялся с родителя­ми в деревню, подальше от городской суеты, дыма заводских труб, шума вечно спешащих автомоби­лей.

По утрам, проснувшись и немного попрыгав, как на батуте, на железной кровати с пружинистой сет­кой, я выглядывал в окно, чтобы насладиться све­жестью чистого деревенского воздуха, роскошью утопающих в зелени деревьев и птичьими трелями.

Тут царили простор и покой. Именно здесь, без каких-то обязанностей и ограничений, я чувствовал себя по-настоящему живым. И свежие фрукты с деревьев, и овощи с грядок небольшого огородика, составлявшие практически весь мой рацион, пита­ли мой растущий организм и давали ощущение не­обычайной лёгкости и невероятной силы.

Ежедневно я выбирал себе новую вершину, кото­рую покорял для того, чтобы вдоволь насытиться вызревшими на верхушке плодами вишни, абри­косы, сливы (дед всегда говорил, что на макушке солнышко целует ягодки чаще, поэтому там они самые вкусные). И лишь одно дерево – невысо­кую черешню, отделявшую наш дом от пустующе­го соседнего, – постоянно обходил стороной. Оно казалось мне хранителем границы наших и чужих владений, справедливым великаном, замершим на своём посту.

Но этот год был особенным. Я чувствовал, как налились силой мои мышцы, как порой начинало колотиться моё сердце в предвкушении подвигов.

В сумерки мы подъехали к дому. Наскоро собран­ный матерью ужин закончился, и меня отправили отдыхать после утомительной дороги. Было душно, и я распахнул окно.

В свете фонаря ветви неподвижного дерева-хра­нителя казались зелёными, а крупные плоды напо­минали голубые бусинки или фонарики заблудив­шихся в листве эльфов. Цель была обозначена, и я торопил время, чтобы скорее отправиться на под­виги.

Спозаранку я вскочил с постели и, поёживаясь от утренней свежести, на цыпочках, чтобы не раз­будить родителей, выскользнул во двор. Давно не кошенная трава и нестриженые кусты обиженно царапали кожу, оставляя кое-где красноватые по­лосы. Но я нещадно лупил противников палкой и довольно быстро продвигался к цели.

Взобравшись на самый верх, я увидел за забором распахнутое окно. Глядя на соседний дом, я всег­да вспоминал горожан, скитающихся по съёмным квартирам, и думал, что вот здесь, в пустующем, но добротном доме они вполне могли бы уютно устро­иться.

Одну за другой отправляя в рот спелые янтарные ягоды с розоватым румянцем на аппетитных боч­ках, я пытался представить, сколько комнат в том доме, и скольким семьям одновременно он мог бы служить пристанищем.

Вдруг мои фантазии рассеялись. Я не заметил, как в окне появилась греческая богиня, едва прикрытая белоснежной простынёй. На округлых мраморных плечах в золотистых лучах рассвета играл такой же спелый розоватый румянец, как на ягодах, которые я, не считая, оправлял в рот. Я сорвал несколько и, не отдавая себе отчёта, повесил их себе на уши, как серёжки. Покачнувшись, я понял, что соскальзываю с ветки, и это заставило меня вздрогнуть и вжаться в её изгиб, напрягая все мышцы.

Статуя в окне медленно повернулась, демонстри­руя роскошные волны кудрявых волос, рассыпав­шиеся по плечам, но не скрывающие мраморной белизны тонкого стана. Она была настолько хрупка, что, казалось, будто даже одна съеденная ею чере­шенка может испортить чистоту и гармонию линий, и девушка станет похожей на беременную.

Таинственная фигура в окне исчезла, а я стал при­слушиваться к своему телу, у которого оказались до сих пор незнакомые мне мышцы.

Вдруг откуда-то снизу послышался нежный хру­стальный голос:

- Мальчик, может, ты и меня угостишь черешней?

Холодок ужаса пробежал по моей спине. Как де­вушка могла оказаться под деревом, если дверь дома по-прежнему была закрытой? Тем не менее, это была она, и простыня всё так же небрежно при­крывала её наготу. Я сбросил вниз веточку, которая ещё до появления незнакомки казалась мне очень живописной. На ней в букете зелёных листьев осо­бенно прекрасны были крупные бусины янтарных ягод. Девушка с удовольствием съела черешню, а косточку держала между пухлыми губами. Я не мог отвести глаз от её губ. Незнакомое чувство охватило меня, и мелкая дрожь электрическим разрядом пронзила моё тело. Вдруг резкий порыв ветра сорвал простыню. Ветка подо мной хруст­нула, и всё вокруг заволокла туманная пелена. Стукнувшись обо что-то, я проглотил черешню пря­мо с косточкой.

Я полетел вниз, а ветки и листья кружились во­круг меня в странном медленном танце. Черешни подо мной стали прилипать. Ягоды сыпались на меня градом разноцветных пуль и впивались в кожу. Из их косточек мгновенно прорастали упру­гие побеги, оплетавшие меня, как вьюны. На них вдруг начали набухать почки, которые, лопаясь, расцветали крошечными личиками кудрявых ан­гелов, поющих мне какую-то новую песенку, в ко­торой отчётливо слышались самые нежные голоса природы: шелест реки, птичьи трели, стрекотание жуков и стрекоз. Руки и ноги мои одеревенели, а проникавшими в мои сосуды корневищами я будто врастал в прохладную землю…

Когда я открыл глаза, ангелы уже давно улетели, и песни их стихли. На кружеве ветвей заманчиво покачивались, дразня румяными боками, крупные наливные ягоды. Во все стороны по мне тянулись муравьиные тропы. Я был накрыт белоснежной простынёй, а надо мной склонялась какая-то ста­рушка, беззвучно шевеля губами. Меня подняли и закатили в карету скорой помощи. Машинально рука потянулась к уху. Я снял черешневую серёжку и отправил в рот пару сочных ягод. Это было последнее счастливое лето в моей жиз­ни.

О ЛЮБВИ

Был конец сентября. На дере­вьях доживали последние ли­стья, которые в скором време­ни, подхваченные очередным порывом ветра, в прощаль­ном танце побегут по мокрым мостовым. Косой моросящий дождь заставлял немногочис­ленных прохожих глубже пря­таться в свои тёплые шарфы и ускорять шаг. В такие вечера с особенным сожалением вспо­минались наполненные стре­котом кузнечиков и шелестом набегающих волн дни прожито­го лета.

Трое мужчин средних лет после ужина пили кофе в уют­ном кафе на углу Брайтон-Бич авеню. Три друга, выходцы из бывшего Советского Союза, когда-то они учились в одном классе ленинградской школы. Так получилось, что в далёкие девяностые их семьи эмигрировали в Америку и поселились в Нью-Йорке. Раз в месяц они собирались, чтобы устроить шумный дружеский вечер с шутками и смехом, но в этот раз разговор как-то не клеился. Приглушённый свет и аромат дымящегося кофе действовали убаюкивающе. За широкими окнами, шелестя мокры­ми шинами, проезжали разноцветные автомобили. Иногда звенел коло­кольчик у входа, оповещая персонал кафе о новом посетителе.

- Скучаю по Ленинграду, – отозвался один из мужчин, называя Санкт-Петербург на старый лад. – В последнее время всё чаще вспо­минаю о детстве. Не знаю, может это уже старость? Двор, рыбалка на Неве, школа... Вы помните школу? Эти колышки, забитые в деревянные перила, чтоб по ним никто не скатывался? А класс? Большой, светлый класс с фикусом у окна.

- Да, я помню тот фикус, – улыбнулся второй мужчина. - На уроках, я представлял его пальмой, а себя пиратом.

- А помните, как кто-то придумал, что если пожевать лист фикуса, то говорить не получится и можно не отвечать на уроке?

- Точно! Мы тогда съели почти все листья того фикуса, и потом нас ещё долго называли «классом травоядных».

Каждый из мужчин с улыбкой углубился в свои полные света и дет­ского счастья воспоминания.

- А помните Лизу? - прозвучал голос третьего мужчины. - Она училась классом ниже. Ну, та высокая рыжая девочка с длинной косой и боль­шим белым бантом. У неё были глаза цвета весеннего неба и милые веснушки, словно звёзды, рассыпанные по носику. Я был без памяти влюблён в неё! Я прибегал на час раньше, чтобы просто увидеть, как она приходит в школу, а потом ждал и провожал до дома и так и не решился подойти. После девятого класса она куда-то запропастилась. Ребята из её класса сказали, будто уехала с родителями в другой город. Так я её и потерял.

- Да, я помню эту девочку, – глядя в окно, произнёс второй мужчи­на. – Но она никогда не носила белый бант. И у неё были не рыжие, а каштановые, доходившие до плеч волосы. Она была отличницей, так что все учителя ставили её в пример другим детям. Её голубенькая юбочка до сих пор у меня перед глазами. Я тоже любил её, но в ту осень тоже потерял. Помню, я даже у тебя невзначай поинтересовался о ней, но ты тогда мне ничего путного не ответил.

- Вы про ту, что жила напротив детского магазина? – спросил третий мужчина.

- Да, кажется, она там жила.

- Но у неё никогда не было длинных волос. Сколько я её помню, она всегда стриглась под мальчишку. Девочка с такими большими карими глазами. И голос звонкий-звонкий, как поющий колокольчик. Её улыб­ка до сих пор снится мне по ночам. Я был влюблён в неё с восьмого класса и тайком подкидывал ей под дверь подарки. Теперь это кажется смешным, но как же я был тогда счастлив, когда представлял, как она открывает дверь и видит на полу цветок и какую-нибудь блестящую безделушку. Мда... Были времена. Её родители служили в обкоме пар­тии. И, по-моему, тоже уехали из разваливавшейся страны.

Повисло грустное молчание.

Жёлтый лист, подхваченный ветром, покружился над мостовой, шлёпнулся о мокрое окно и, прилепившись к стеклу, так и остался ви­сеть. Со стороны было похоже, будто, прильнув к стеклу, он с горечью ищет кого-то внутри, где тепло и уютно. Разноцветные машины всё так же проносились по широкому проспекту, рассекая пелену мелкого до­ждя. Мужчины в молчании смотрели в окно и тосковали по девочке, стриженной под мальчишку, с большими карими глазами, одетой в го­лубую юбку.

И с голосом — таким далёким, звонким-звонким, как поющий коло­кольчик.