С Белой армией в Сибири

Из воспоминаний капитана австралийской армии Эрнеста Уильяма Лэтчфорда

Историю похождения капи­тана австралийской армии Эрнеста Уильяма Лэтчфорда (Ernest William Latchford) в Сибири в глобальной Сети слу­чайно нашел известный в Бурятии краевед Виктор Харитонов. Каза­лось бы, Гражданская война в Рос­сии исследована вдоль и поперек, опубликовано сотни публикаций на эту тему. Но, тем не менее, по­являются новые, ранее неизвест­ные для широкого круга читателей сведения, касающиеся истории как страны, так, в частности, Сибири и Бурятии.

О периоде своей жизни в Сиби­ри Эрнест Уильям Лэтчфорд напи­сал воспоминания, представляющие большой исторический интерес. Со многими его высказываниями можно не соглашаться, впрочем, прочитав эти воспоминания, читатели смогут сделать собственные выводы.

Нам, новичкам, было довольно ин­тересно оказаться во Владивостоке. Все союзные страны, казалось, были представлены подразделениями того или иного размера, даже Cербия и Ру­мыния. Все смешалось, и было нелег­ко понять сложившуюся ситуацию. Все «союзники» следили друг за дру­гом довольно пристально, особенно японцы и американцы.

...Итак, мы были среди белогвар­дейцев. На наш взгляд, ничто не от­личало «белых» от «красных», и это оставалось проблемой на протяже­нии всей кампании. Все было другим по сравнению с тем, что мы привык­ли видеть на прежних фронтах, где каждый знал, что «там» или «в том направлении» находится враг. В Си­бири враждующие стороны распо­ложились по обе стороны условного «фронта», но боевые действия про­исходили вдоль всей линии железной дороги, протягивающейся от евро­пейского склона Урала до побережья Тихого океана (более 4000 миль).

Поезда спускали под откос и ата­ковали, станции и военные посты подвергались нападениям, и очень трудно было определить, «кто есть кто». Сибирь – страна таких огромных расстояний и с таким редким населе­нием, что на практике войска могли действовать только близ железной дороги, за исключением самой «при­фронтовой полосы». Необъятные леса и обширные степи составляли основную часть местного ландшаф­та. Политическая и международная ситуация была все время довольно трудной, но, будучи солдатами, мы, главным образом, были озабочены тем, как лучше делать свое дело…

После короткой остановки во Вла­дивостоке наша группа, состоявшая из 13 офицеров с денщиками и китай­скими слугами, была отправлена на фронт. Мы заняли два вагона, кроме того, в нашем составе было 48 грузо­вых вагонов с пятидюймовыми сна­рядами, которые мы должны были переправить в Омск.

Я привез с собой из Месопотамии британского денщика, но большин­ство офицеров, прибывших непосред­ственно из Великобритании, имели слуг-китайцев. Китайцы прибыли к поезду с огромным количеством багажа. Через несколько месяцев я встретил некоторых офицеров, ко­торым прислуживали эти китайские мальчишки, и спросил, как они себя проявили. В каждом случае ответ был одинаковым – китайцы исчезли в российской глубинке вместе со сво­им колоссальным багажом! Все, что хотели хитрые «Квонги», это доста­вить свои товары (шелк, чай и т.п.) в места, где за них можно будет содрать немыслимую цену, и они знали, что «франко» - доставка товаров в обход китайских и российских таможен - возможно только вместе с военным грузом. Наша миссия давала им такую возможность…

Когда останавливались на какой- нибудь станции, паровозная команда, как нам казалось, пользовалась этой возможностью увидеться со стары­ми знакомыми. Мы же использовали эти остановки для проведения со­ревнований по крикету. Телеграфные столбы служили воротцами, доски – битами, в набор для игры входил ре­зиновый мяч из местной китайской лавки, обновляемый на каждой сто­янке. Местные жители всегда прояв­ляли огромный интерес к необычно­му спектаклю, который разыгрывали 13 диковинно одетых иностранцев, кричавших и бегавших за никому не нужным резиновым мячом по Север­ной Маньчжурии.

…Вскоре нам пришлось перейти к дневному режиму движения, так как территория, по которой мы проезжа­ли, рассматривалась как «неспокой­ная». Это означало патрулирование вдоль всего состава долгими и холод­ными ночами, под снегом и ветрами из пустыни Гоби. Как-то ночью часо­вой (один из наших денщиков) заме­тил кого-то, пытающегося открыть грузовой вагон, и открыл огонь. Мы высыпали наружу, готовые к бою, но сумели найти только одного убитого китайца. Разбуженные нами предста­вители станционной администрации были очень разгневаны тем, что их побеспокоили из-за какого-то убито­го китайца…

Позднее мы подверглись органи­зованной атаке какой-то банды, но были спасены благодаря случайному вмешательству чешской роты, имев­шей на вооружении полевое орудие. Тринадцать револьверов и четыре винтовки – небольшая сила против 70 или 80 ружей, особенно когда вы находитесь в железнодорожном ва­гоне. Нападавшие хорошо продума­ли план атаки, и нам просто повезло, что состав с чехами возвращался на­зад из-за поломки железнодорожно­го моста. Они смели все и всех, что противостояло нам, а затем устроили охоту за уцелевшими, в конце концов, повесив 19 человек на телеграфных столбах.

…В районе Читы мы встретили множество «ястребов». Главой обла­сти был атаман Семенов – типичный пират в окружении крепких дикова­тых парней. Большинство его сол­дат выглядели полумонголами, и мы не завидовали капитану Марриотту, который был представителем союз­ников у Семенова. Последний счи­тался наместником Колчака, но было очевидно, что он и его банда просто охотились за всем, что плохо лежит. Со временем он дал японцам возмож­ность оценить его силу и потребовал себе статус и полномочия Князя Мон­голии…

Во время войны некоторые че­ресчур чувствительные люди счита­ли военнослужащих австралийской армии грубой и агрессивной толпой. Интересно, что бы они сказали при виде этих «хищников»? Австралий­цы выглядели по сравнению с ними как контуженные резервисты. Се­меновцы были одеты по-казачьи, в овчинных или меховых шапках, лихо сбитых на одно ухо, с длинными кри­выми шашками (которыми они раз­махивали по малейшему поводу), автоматическими пистолетами, бол­тающимися у правого бедра, или ру­жьями за плечом и носившимся в воз­духе чем-то вроде «с дороги, ты, …».

В это же время мы случайно встре­тили американских военных, которые с жаром рассказали нам о зверствах большевиков, однако мы склонялись к тому, что это все болтовня. Более поздний опыт показал, что янки ни­чуть не преувеличивали.

Американцы занимали особое по­ложение. Они набрали специальную бригаду для службы в Сибири, и мы предположили, что их «эксперт по эф­фективности» был призван в качестве советника по данному вопросу и, ве­роятно, порекомендовал следующее: «Это специальная бригада для служ­бы в Сибири. Набирайте необходимый персонал из числа русских евреев, проживающих в США, и у вас будут не только те, кто знаком с [местным] языком, но также и деловые люди». Так рассудили мы, британцы. Евреи не очень популярны в России, и это относилось к солдатам этой бригады, поскольку их избегали использовать как за, так и против белого правитель­ства по причине их склонности «к са­моопределению для малых народов».

К ним не испытывал благосклонности ни один из «оказывающих помощь со­юзников». Фактически, когда русские хотели оскорбить нас, они привычно бормотали «Amerikanski», достаточно громко для того, чтобы мы могли рас­слышать…

Когда мы подъехали к озеру Бай­кал, оно все еще было замерзшим, и мы решили поиграть в футбол на льду. Я спросил у местного парня, какова толщина льда, и он указал на высоту нашего вагона (около 4,5 м). Эта часть Транссибирской железной дороги известна наибольшим числом туннелей в мире – 42 туннеля на 44 версты, причем один из туннелей до­стигал 2 миль в длину. Байкальская станция на западной стороне озера была взорвана большевиками, но все ледоколы были в целости и сохран­ности.

Продукты мы доставали на каж­дой остановке поезда в дополнение к тому, что везли с собой из Владиво­стока. Местная еда была простой, но очень сытной. Щи (shche), или рус­ский овощной суп, были обычным блюдом в придорожных буфетах, и тарелка щей хорошо согревала, бу­дучи «супом - и овощным и мясным блюдом в одной тарелке». Кроме того, был ржаной хлеб грубого помола, масло, яйца, птица, а когда мы углу­бились в сибирские просторы – рыба и икра. Со временем знаменитая икра нам приелась – британские денщики просто объелись «рыбьими яйцами».

На каждой маленькой станции можно было достать какие-то продукты или в буфетах, или у местных крестьян, которые устанавливали у дороги не­большие лотки. Горячая вода отпу­скалась в специальных избах с надпи­сями «кипяток».

Мы были сильно подавлены, узнав о переменах в планах нашего взаимо­действия с Белой армией. Первона­чально предполагалось создать анг­ло-русскую бригаду (русские войска с британскими офицерами, снаряже­нием и винтовками), но из-за труд­ностей в подобных подразделениях на Северном (Двинском) фронте эта идея была отвергнута. (В июле 1919 года британские офицеры из соста­ва белогвардейских частей на Двине были перебиты своими же солдата­ми).

Нас было решено прикрепить к частям Белой армии на период их ор­ганизации и обучения, но не назна­чать нас на командные должности. Благодаря этому я, в конце концов, оказался в Иркутске – знаменитом и печально известном поселении для заключенных в центральной Сибири. Я прибыл в находящийся там штаб миссии. Первоначально я получил на­значение в Челябинск на Урале и был не очень доволен тем, что в конеч­ном итоге остался в Иркутске.

...Русские исключительно госте­приимны, будь то крестьянин, солдат или чиновник, все стараются угодить гостю как нельзя лучше. Однако у нас сложилось впечатление, что нас хоте­ли упоить, и от случая к случаю мы открыто выражали свои подозрения. Они, смеясь, соглашались, оправды­вая свои действия следующим: «Ког­да человек пьян, его сразу видно, ма­ски спадают»…

Иркутск, как и любой другой си­бирский город, не возбуждает при­ятных чувств поздней зимой или ранней весной. Окрестности озера Байкал имеют репутацию самого холодного места к югу от Полярно­го круга, будучи даже холоднее, чем Якутск, расположенный гораздо се­вернее. Зимой снег здесь хрустящий и колючий, слишком хрустящий даже для снежков, но к весне, вместе с от­тепелями, он становится мягким.

С прибытием беженцев из евро­пейской России, Иркутск, Омск и, фактически, все города главной же­лезнодорожной линии оказались сильно переполненными и наби­тыми разросшимся, по сравнению с обычными временами, населением. После службы нам было практиче­ски нечего делать – никаких раз­влечений, за исключением кабаре и старых фильмов. Мы обычно рас­слаблялись, прогуливаясь по парку у реки или вверх-вниз по главной ули­це. Во время коротких весны и лета становится веселее, и, если не при­нимать во внимание комаров, кото­рые, кажется, здесь рождаются в ме­ховых шубах, Сибирь превращается в приятное место.

В плохую погоду мы проводили за­нятия в казармах. Моей первой рабо­той стало обучение личного состава Оренбургской казачьей школы, кото­рая передислоцировалась в Иркутск из-за революционных событий на юге европейской России. Школа пре­тендовала на 400-летнюю историю и гордилась своими традициями. Я также бывал в Сибирской военной академии, в которой готовили юнке­ров. Юнкера хорошо проявили себя в боях с большевиками в Иркутске (до того, как последние были изгнаны че­хами), и с ними было приятно иметь дело.

…Нам всем хотелось отправиться на фронт, но вскоре мы узнали, что со­гласно политике, проводимой после вывода наших сил из районов Архан­гельска и Двины, британскому персо­налу запрещалось принимать актив­ное действие в боевых операциях, и такой случай мог нам представиться только вместе с нашими русскими ча­стями. Перед наступлением весны я отправился в 14-ю Сибирскую диви­зию и занялся усиленным обучением младших офицеров и унтеров для но­вых частей. Моей целью была их под­готовка для вступления в строй сразу после прихода оттепелей.

Моя первая группа состояла из 50 офицеров и такого же количества унтеров, помогали мне британский сержант Айд и переводчик-финн. На первый взгляд, задача представля­лась невыполнимой – австралийский офицер обучает британской системе обращения с оружием и управлению огнем русские войска, вооруженные японскими винтовками! Однако дело шло, и мы гордились своими дости­жениями. Русские хорошо проявили себя на стрельбище. Расставлять нам помогали венгерские военноплен­ные, отличные ребята, которым нра­вилось работать с нами… В полевых условиях мне пришлось подвергать их немалой опасности для того, что­бы обучить молодых русских офице­ров поведению в ситуациях, прибли­женных к боевым. Венгры, казалось, ощущали себя частью Британской империи и очень гордились принад­лежностью к нашей миссии.

Проблема военнопленных стоя­ла в Сибири очень остро, и эти края были забиты несчастными жертвами жизненных обстоятельств. Мы впер­вые столкнулись с ней по дороге в Верхнеудинск, где в прошлом нахо­дился большой концентрационный лагерь. Наш поезд остановился на ночь, и к нам пристал жалкий бро­дяга в лохмотьях, который попросил у нас на очень правильном англий­ском английскую газету! Мы снабди­ли его из наших запасов, накормили и долго с ним беседовали.

До войны он возглавлял австрийский оркестр в лондонском отеле. Его взяли в плен в 1914 году, и на протяжении четырех лет он не получил ни единой весточ­ки от жены и детей. Так культурный человек был вынужден влачить жал­кое существование в дебрях Восточ­ной Сибири без какой-либо надежды на возвращение домой. Верхнеудинск был для него адом, а вид огромного позолоченного креста, возвышающе­гося над залесенной горой, находился в жутком контрасте с его удручающей историей и казался издевательством над нашей христианской цивилиза­цией. (Крест был воздвигнут военно­пленными в годы войны). Мы думали, что это был исключительный случай, но более поздний опыт, связанный с военнопленными, показал, что по­добные истории были типичными для большей части этих несчастных людей.

Нельзя было, однако, не восхи­щаться чехами из-за их прекрасных бойцовских качеств и высокого уров­ня физической подготовки и тре­нировки. Они проделали огромную работу по организации отличного корпуса из различных групп военно­пленных, разбросанных по всей Рос­сии, превратив его в ударную силу белого движения.

Чехов в свое время заставляли воевать под австрийским и немецким флагами, и они делали это с большой неохотой, используя любую возможность для того, что­бы перебежать на сторону русских; сообщалось, что целые батальоны переходили к русским под музыку военных оркестров! В России их раз­мещали в специальных лагерях и об­ращались хорошо до революции 1917 года, после которой стало ясно, что новые российские власти значитель­но менее доброжелательны к ним по сравнению с теми, кто был у вла­сти в прошлом. Союзники поступили правильно, использовав чехов для утверждения своей власти в Сиби­ри. Чехи напомнили мне австралий­ских солдат – «сыты всем по горло и слишком далеко от дома», но полны бойцовского духа». Началом конца стал момент, когда из-за разногласий в верхах их отстранили от активных боевых действий.

То, что мир очень тесен, мне ста­ло ясно, когда я, как-то раз входя в русский штаб, услышал от одного из русских офицеров: «Привет, Австра­лия, как дела?». Трудно ожидать об­ращения на австралийском сленге при встрече с русским офицером на сибирских просторах, и я был про­сто ошарашен. Справившись с расте­рянностью, я спросил его о том, что он знает об Австралии, и был весьма удивлен, узнав, что собеседник про­жил много лет в Квинсленде, но со­вершил ошибку, вернувшись на роди­ну для участия в этой войне, и теперь не видит перспектив для того, чтобы выбраться из всего этого в страну, ко­торую он назвал «богоданной». Очень свежо прозвучало следующее: «Если бы у меня было побольше долбаных мозгов, я бы был все еще там или в австралийской армии». Я как-то за­шел в штаб еще раз, но не услышал о нем никаких новостей, и у меня сло­жилось впечатление, что его заподо­зрили в симпатиях к красным. Если так, то в те сумасшедшие времена у него был бы довольно короткий срок между вынесением приговора и при­ведением его в исполнение…

В другой раз я шел по лесной про­секе и, проходя какие-то деревянные избы, наткнулся на играющих детей. Они вытянулись по стойке смирно, увидев мою военную форму, и самый старший мальчишка отдал мне честь. Я любил детей и ответил на при­ветствие по-английски (или, скорее, по-австралийски): «Добрый день, Джо, как дела?».

К моему изумлению, мальчишка ответил на обычном ан­глийском: «Прекрасно, сэр, но меня зовут не Джо». Я не ожидал такого ответа и спросил: «Ты что, один из этих чертовых янки?». Тут донесся высокий женский голос из ближай­шей избы: «На самом деле, нет. И уж кто-кто, а вы не должны оскорблять его подобным образом, мой мальчик – такой же настоящий австралиец, как и вы, капитан». Пристыженный, я из­винился перед разгневанной дамой и ее сыном, и в беседе выяснил, что мальчик родился в Брансвике (штат Виктория), а его родители до войны служили в российском консульстве в Австралии. Бедный мальчик. Одно­му Богу известно, что ему довелось испытать к тому времени. Я больше не бывал в том месте и не знаю, что дальше случилось с ним и его родите­лями.

Еще как-то раз во время посещения русской воинской части, отдавая какие-то рас­поряжения и не будучи уве­ренным в том, что мои слова правильно поняты, я спросил, нет ли здесь кого-нибудь, кто знает английский язык. После поисков ко мне подтолкнули запуганного с виду солдата, одетого в обычную серовато- беловатую униформу старой армии. Подумав, что передо мной один из бывших моря­ков, которых мне часто прихо­дилось встречать в те време­на, словарь которых состоял примерно из двадцати слов, 90% из которых были слен­гом или ругательствами, я с удивлением услышал, что он говорил на идиоматически правильном английском.

Мы с успехом справились с задачей, после чего я спросил его, отку­да он. Он был довольно откро­венен и рассказал всю свою историю. Он был сыном круп­ного еврейского поставщика одежды в Лондоне, выходца из России, который, придя к выводу, что призыв в армию неминуем, отправил своего сына на родину. Он избежал службы в царской армии, но был призван в белую армию после революции.

Отец думал, что поступает очень хитро, не натурализуясь в Англии, но это перечеркнуло будущее сыну. Белые власти не призна­ли его британским субъектом, и так он стал рядовым с жало­ваньем 30 рублей в месяц, в то время как за один фунт стер­лингов давали 300 рублей (а чаще и все 500). Он смотрел на вещи философски и счи­тал, что его песенка спета. Я дал знать о нем в Железно­дорожную миссию, и они за­просили его к себе в качестве переводчика. С тех пор его жизнь наладилась: хорошее жалованье, прекрасные усло­вия и возможность вернуть­ся в Великобританию. Через какое-то время я навел о нем справки и узнал, что он запят­нал свой послужной список, так как был пойман на прода­же каких-то вещей со склада, и был возвращен в армию.

В то время, как мы были в Иркутске, дела на «фронте» шли не очень хорошо, а с на­ступлением весны 1919 года удача окончательно отвер­нулась от белого правитель­ства. Пока части Северного экспедиционного корпуса вели боевые действия, белые постепенно наступали, но с выводом этого контингента союзников положение суще­ственно изменилось. Белая армия в Сибири была оста­новлена, фронт прорван и началось отступление. Мы рвались на фронт с русскими частями, но становилось ясно, что фронт сам скоро добе­рется до нас или пройдет че­рез нас, если мы будем ждать слишком долго. Чехи были сильнейшей составляющей белого фронта, и с их отводом с линии боевых действий все рассыпалось в прах.

Большевики были хорошо организованы (по меньшей мере, для того, чтобы спра­виться со своими соотече­ственниками); они действова­ли по принципу, принятому на вооружение немцами в 1914 году – «ставь свой башмак, куда только можешь». Их про­паганда была умелой и эф­фективной, так что бедный белый солдат был в крайне трудном положении. Часто он не был уверен, насколько можно положиться на сосед­нюю или собственную часть или даже на своих товарищей, и как скоро после первых же выстрелов они затрубят от­бой или поднимут руки. Он знал, что в случае поражения лучшее, что может случиться с ним – это расстрел, а зимой он мог быть уверен в том, что его разденут догола и оставят связанным на морозе в 20-40 градусов. (Мы находили их в таком положении). У офице­ров тоже были основания для беспокойства, так как к ним у побеждающих большеви­ков было особое отношение… К тому же, они не особенно полагались на своих солдат, и были случаи, когда люди, поддавшись пропаганде, под­водили своих офицеров и перебегали на сторону про­тивника.

Политическая ситуация была настолько запутанной, что простой русский солдат был не в силах понять, какую цель преследуют союзники в этой войне. Большевики в пол­ную силу использовали печат­ный станок, как для листовок, так и для денег, и находили возможность распространять свою печатную продукцию вдоль железной дороги у нас в тылу. Одним из их коронных трюков было пародирова­ние известных русских песен. Помнится, я получил приказ о том, что популярная песня «Шахабаня» занесена в чер­ный список, и что каждый, кто будет замечен в насвисты­вании, игре или пении этой мелодии, подлежит аресту. Оказалось, что большевики написали новые слова к этой песне специально для белых: «Погон английский, табак японский, правитель омский (Russian soldiers were dressed in English clothing, smoked Japanese tоbacco, and were under a dictator from Omsk),» – вполне пустяковой с нашей точки зрения, но способной нанести ущерб политической ситуации, так что песня была безжалостно запрещена.

…В то время, как фронт рассыпался на куски, мы про­должали упорно работать с нашей дивизией для того, чтобы сделать ее боеспособ­ной, но ситуация была, по меньшей мере, очень тревож­ной.

Описание наших действий в этот период времени заняло бы слишком много места. По­этому я остановлюсь лишь на некоторых из них. Мы, в част­ности, пытались заставить руских офицеров присоеди­ниться к солдатам во время разных игр, чтобы установить более товарищеские отноше­ния. В русской армии на этот счет существуют представле­ния, отличные от наших, и мы считали, что у них был слиш­ком большой разрыв между чинами: офицеры никогда не беспокоились о своих людях так, как это учили делать нас. Меня раздражало то, как рус­ский солдат стоял по стойке смирно, отдавая честь офице­ру на протяжении пяти минут или около того, пока офицер отчитывал его за незначи­тельную ошибку.

Я никогда не забуду, как мы познакомили наше под­разделение с футболом. Мы договорились с ротой об игре, сами пришли в майках, шор­тах и ботинках и обнаружи­ли, что в то время, как солда­ты появились в подходящей одежде, офицеры всего лишь избавились от шпор и сабель! Они отказались снять с себя еще что-либо и заметили, что такого в их армии «не положе­но». Ничего более смешного я в жизни не видел. Каждый австралийский ребенок с ма­лых лет привыкает к играм с мячом, но эти шустрые сибир­ские ребята, очевидно, рань­ше никогда не видели мяча. Постепенно они прониклись духом игры и стали получать от нее такое же удовольствие, как и мы. Офицеры стояли в стороне, иногда пытаясь от­бить мяч, когда он подкаты­вался к ним. Рядовой солдат, гонящийся за мячом, стано­вился по стойке смирно в тот момент, когда замечал на­мерение офицера пнуть мяч. Мы постепенно отучили их от этой привычки и дали по­нять, что они не на параде, и что лучшим из них является тот, кто первым доберется до мяча и ударит по нему.

После первого футбольного урока русские офицеры затаи­ли на нас обиду, но мы замети­ли им, что в британской армии офицер должен уметь делать все то, что любой другой чело­век, и, по возможности, чуть- чуть лучше и быстрее, и что люди это ценят. Нам удалось изменить их представления, но они не любили «смеши­ваться» с солдатами, хотя ино­гда офицеры садились рядом с солдатами и ели вместе с ними, что означало немало для людей с их привычками. Нужно понимать, что в России, как и в Германии до войны, офицеры были «отдельной ра­сой» и имели неограниченную власть, и их шокировали наши грубоватые привычки.

Русский солдат, по мень­шей мере, его сибирский тип, - отличный парень. Веселый, выносливый, отвечающий добром на добро и, опреде­ленно, не остолоп. Я не ду­маю, что какой-либо другой солдат сделал бы большее в тех условиях. Он был вы­нужден переносить тяготы сибирской зимы в хлопчато­бумажном обмундировании, в тонких башмаках и при не­хватке шинелей. Одна шинель на шестерых! Британская миссия снабжалась хорошо, и я воспользовался возможно­стью подарить каждому ун­тер-офицеру или заслужива­ющему того солдату трубку и пакет табаку. Это стоило мне моего трехмесячного жалова­нья, и я часто думал, что смог бы стать командиром диви­зии, если бы имел достаточно табаку и трубок!

Интересным был охотни­чий поход в Ленский район в компании с местными бурята­ми. Штаб миссии в Иркутске имел автомобиль – редкую роскошь для Сибири – и когда представилась возможность, я и Тоби Джонс сумели полу­чить его в свое распоряжение. Британские золотодобываю­щие компании, работающие на приисках реки Лены, по ус­ловиям концессий были обя­заны поддерживать в рабочем состоянии дорогу от Иркут­ска до этих мест. С помощью местных жителей мы сумели перетащить автомобиль на хорошую гравийную дорогу и отправились в бурятскую де­ревню, расположенную в 100 милях от нас.

Буряты - это полумонголь­ское племя, очень гостепри­имное и ушедшее далеко впе­ред по сравнению с русскими крестьянами в отношении сельского хозяйства, домаш­него быта, образования и т.д. Здесь, в 100 милях от желез­ной дороги и в 2000 миль от ближайшего порта, можно было увидеть американскую сельскохозяйственную тех­нику, пианино и добротные дома, построенные из пиле­ного леса, имеющие большин­ство удобств, обычных для австралийских ферм. Буряты были освобождены от воин­ской службы и жили в хорошо обустроенных поселениях по всей Сибири. Многие бурят­ские дети даже учились в ос­нованных американцами кол­леджах приморских городов Китая. Они тепло встретили нас, и мы показали местным парням, как играть в регби. Вся работа в поселке прекра­тилась, как только был нане­сен первый удар по мячу…

К октябрю 1919 года дела у белых пошли совсем плохо. Наш фронт, можно сказать, прекратил существование. Железная дорога была запру­жена воинскими эшелонами, и воцарился полнейший хаос. К этому времени большая часть миссии была выведена из Си­бири в соответствии с общей политикой Великобритании. В ноябре я прибыл в штаб и узнал, что меня отправляют в Австралию. Вскоре я оказался во Владивостоке, откуда вско­ре отбыл в Японию…

E. W. Latchford - With the White Russians. «Reveille».